1996 1/2

«Проникнуть в сознание "молчаливых масс"»

Интервью И.Измайлова с аспирантом Индианского университета (США) В.Сандерлендом.

Сегодня приезд зарубежных исследователей в Казань, пожалуй, стал скорее рядовым событием. Неординарным! скорее является их активный интерес к истории и культуре народов Татарстана, и в более широком плане - к истории России. Чем вызван этот интерес, какие пласты прошлого привлекают внимание этих исследователей, как они организуют свой научный поиск? Эти и другие вопросы составили содержание беседы историка Искандера Измайлова с аспирантом Индианского университета (США) Виллардом Сандерлендом.

И.И. - Итак, Виллард, расскажи немного о ceбe.

В.С. - Я родился в Японии.

И.И. – Как?

В.С. - Дело в том, что мой отец -морской офицер служил в то время в Японии. Вообще, в связи со службой моего отца наша семья часто переезжала и меняла места жительства. Японию я, конечно, помню очень мало. Все мое детство прошло, можно сказать, в Европе. Мы жили так около восьми лет во Франции, потом в Бельгии и позже в Англии. После этого отец был переведен в США, в Вашингтон, где до сих пор и живут мои родители.

И.И. - Если я правильно понял, то ты и в школе учился в Европе. Наверное, и французский язык выучил

В.С. - Действительно, во Франции и Бельгии я ходил во франкоязычную школу и там по необходимости выучился французскому языку. Несомненно, мне было гораздо легче, так я был еще ребенком и легко впитывал новый язык. А вообще, знание французского языка мне очень помогло в жизни, в плане доступа к литературе, общения с людьми.

И.И. - И ты в Бельгии окончил школу?

В.С. - Нет. Как раз когда я учился в предпоследнем классе, отец получил назначение в Вашингтон. Там я и закончил школу и поступил в Пенсильванский университет в городе Филадельфия. Это частный университет, он относится к числу старейших. В свое время основателем его был знаменитый физик Бенджамин Франклин. В университете я специализировался в области русистики...

И.И. - Унос это называется советологией...

В.С. - Нет, я как раз старался посещать курсы не по политическим наукам, а по русской истории, литературе и языку. Конечно, я изучал и то, что у вас называется "советологией", но гораздо больше меня привлекали занятия по русской культуре, например, курсы по русской философской мысли XIX века, по русской литературе от Пушкина до Солженицина и т.д. Проучившись в университете четыре года, я поступил в аспирантуру.

И.И. - Сразу?

В.С. - Нет. Почти полтора года я работал. Я был несколько романтически настроенным молодым человеком, начитавшимся Г.Мелвилла и Д.Лондона, и мечтал посмотреть мир и людей, мне хотелось проверить себя. Одним словом, я устроился в одну советско-американскую рыболовецкую компанию и более пяти месяцев работал на советском рыболовецком трайлере в Тихом океане. Там я близко познакомился с жизнью во всех ее направлениях. Но главное я смог очень хорошо попрактиковаться в русском языке.

И.И. - Это заметно. Ты прекрасно говоришь по-русски. Но, вероятно, ты уже достаточно знал язык и до работы с советскими моряками.

В.С. - Конечно, в университете я занимался языком три с половиной года и стажировался один семестр в Москве в институте русского языка им .А.С.Пушкина. Но, с другой стороны, нельзя сравнивать опыт, полученный во время интенсивного "погружения" в язык на борту сура, с академическим его изучением.

И.И. - Ну, вот ты поступил в аспирантуру. Какие курсы проходил, учась там?

В.С. - Я решил поступить в аспирантуру по специальности "российская история", но с ориентацией на изучение истории межнациональных отношений в Российской империи. Поэтому я прослушал курсы на кафедре истории, где преподавали в основном русскую политическую и социальную историю, а также на кафедре центральноевразийских исследований, где читались курсы по истории и культуре народов Средней Азии, исламу, тюркским языкам. Разумеется; я не мог посещать все курсы и специализировался на изучении турецкого и узбекского языков. К сожалению, на этой кафедре не преподают татарский язык как особый предмет. Надеюсь, что целый ряд молодых специалистов, подготовленных на этой кафедре, смогут открыть этот курс в Индианском университете.

И.И. - В связи с этим хочется спросить, чем вызван твой интерес к истории России и народов, ее населяющих?

В.С. - Первотолчком, если так можно сказать, к формированию этого интереса явилось стремление больше узнать о загадочной, непонятной и достаточно закрытой стране. Занимаясь в университете русским языком, слушая курсы по истории, я углублял свой интерес. Когда же после третьего курса посетил Советский Союз - я стажировался в Москве четыре месяца, - то понял, что изучение истории России - это та область науки, которая меня очень привлекает.

И.И. - Насколько изменились твои представления oб истории России во время первого пребывания в Москве?

В.С. - Наше изучение России - это в первую очередь изучение политической и социальной истории России как государства. То есть я хочу сказать, что в конце 80-х годов преобладающим объектом изучения было именно государство. И мое пребывание в Москве позволило мне увидеть другие аспекты жизни, увидеть за "безликой массой народа" живых людей, различные социальные, культурные и этнические оттенки общества.

И.И. - Н вот после стажировки и изучения обязательных аспирантских курсов ты выбрал тему своей диссертации...

В.С. - Тема моего исследования - история переселения русских крестьян внутри империи и на ее окраинах, их контакты с различными этническими группами. Как наиболее яркие и выразительные районы для изучения этих процессов я выбрал Казанскую, Таврическую и Оренбургскую губернии. Как мне кажется, именно здесь можно проследить взаимовлияние различных этнокультурных общин, функционирование связей между ними в социальном, хозяйственном и профессиональном планах. В каждой из этих губерний я выделил несколько уездов, где, на мои взгляд, наиболее выразительны эти процессы, и на базе изучения их хочу наметить общие и отличительные особенности данных межэтнических связей и контактов. В Казанской губернии я ограничился сбором источников по Мамадышскому, Спасскому и Чистопольскому уездам.

И.И. - Это тема достаточно спорная и даже у нас плохо изученная. Какие источники ты используешь для ее изучения?

В.С. - Прошло то время, когда западные историки лишь в какой-то мере имели доступ к государственным архивам Москвы и Ленинграда, а чаще вынуждены были работать на базе опубликованных или процитированных в советской литературе источников. Сейчас мы имеем возможность работать в архивах других городов и на основе местного материала получать представление о процессах, протекавших в отдаленных провинциях Российской империи. Здесь, в Казани, как ранее в Симферополе, я пользуюсь материалом губернского управления, статистическими и этнографическими данными, отражающими жизнь в уездах Закамья и Предкамья. Пользуясь случаем, приношу свою особую благодарность директору архива Людмиле Васильевне Гороховой и сотрудникам читального зала, очень много помогавшим мне в поиске источников.

И.И. - Как я понимаю, ты используешъ архивные данные на русском языке. А привлекаются ли тобой татарские источники?

В.С. - Конечно, я имею представление о богатстве литературы на татарском языке, типа деревенских историй и генеалогий (шеджере), но, к сожалению, недостаточное знание языка не позволяет в полной мере интенсивно работать с ними. Это, думаю, то направление, в котором я буду расширять свою тему.

И.И. - Но в связи с этим не будет ли образ этих межнациональных отношений односторонним, привязанным к политической идеологии Российской империи?

В.С. - Как мне кажется, следует подчеркнуть локальные особенности межэтнических контактов. Дело в том, что очень часто в литературе преувеличивается значение политических аспектов, которые якобы создавали почву для этих связей. Между тем, жизнь общин и их связи между собой были более многогранными и сложными. Именно внутри достаточно локальных районов можно проследить, с одной стороны, влияние идеологических и национальных стереотипов на межнациональные отношения, на функционирование институтов политической и духовной власти, а с другой – реальное взаимодействие и сочетание коллективов людей, находящихся под воздействием и влиянием этих институтов и имперской идеологии.

И.И. - Раз уж речь зашла об имперской идеологии, то надо сказать, что целый ряд публицистов и даже историков решительно отвергает наличие таковой в России. Можно ли на основе изученных тобой источников выделить какие-то черты этой идеологии?

В.С. - Конечно, это довольно острая тема. Дело в том, что и в американской историографии эта проблема не ставилась до недавнего времени так принципиально. В какой-то мере этот факт является свидетельством зависимости восприятия становления и развития Российской империи от взглядов дореволюционных русских историков, с точки зрения которых Россия, в отличие от других европейских империй, не вела далеких захватнических войн, а просто стремилась "к своим естественным границам" и "сферам влияния". Как раз это затушевывание имперского облика России и есть одна из ярких черт русской имперской идеологии, свидетельство ее "естественности" и легитимности ее завоеваний народов Сибири, Средней Азии и т.д. в глазах просвещенной верхушки общества. Что из себя представляют их взгляды, мы знаем достаточно хорошо, но как эта идеология преломляется в сознании русского народа, молчаливого большинства" - один из интереснейших и труднейших для изучения вопроса.

И.И. - А не влияло ли на развитие "народного империализма" практика переселений и колонизации окраин империи?

В.С. - Несомненно, факт колонизации как один из факторов формирования и закрепления земель, особенно в России, играл огромную роль. Причем не только как естественный процесс в глазах политиков и историков, вспомним хотя бы слова В.О.Ключевского: "История России есть история страны, которая колонизируется", но и формировало в глазах широких народных масс образ далеких и огромных пустых непаханных земель, которые требуется освоить. Зная, насколько заинтересовано правительство в их присутствии на вновь завоеванных или просто иноязычных окраинах, русские переселенцы в какой-то мере утверждались в мысли о своей особой рож народа, несущего государственность, православие и культуру в "дикие края". Разумеется, они не выражали свои мысли так красноречиво, но именно изучение источников позволяет в какой-то мере и в разных местах по-разному проникнуть в сознание "молчаливых масс".

И.И. - В советской исторической науке часто говорилось о сходстве исторических судеб России и Америки. Сибирь и дикий Запад, Ермак и Баффало Билл и т.д. Можно ли, на твой взгляд, провести параллели между историями двух этих колонизаций?

В.С. - Во-первых, можно сказать о сходстве идеологий этих движений. Это мессионизм, то есть особое чувство избранничества и неудержимости в стремлении людей к цели. Во-вторых, это особая культура фронтьеры, пограничности, то есть особые законы, слабость власти и первостепенность силы над правом. Но есть и отличия. Так, по тезису Ф.Дж.Тернера, именно жизнь в ситуации фронтьеры и создала американские ценности: права и свободы личности, демократию и т.д. Если же мы обратимся к опыту России, то увидим диаметрально противоположное - общинность жизни, отсутствие гражданского общества, вера и опора на государство. И что интересно доя изучения, именно те локальные различия в образе жизни и сознании переселенцев в разных местах и разном окружении народов. Я думаю, что в тех или иных местах были свои отличия от общей схемы, общего стереотипа. И именно этому я бы хотел посвятить свое исследование.

И.И. - Можно только пожелать тебе успехов и открытия новых подходов к старым темам и источникам.