1996 1/2

Исповедь пережившего ад

Это заявление-жалоба написано более 45 лет тому назад, когда наступило некоторое затишье в массовых репрессиях. Оно было связано со смещением главного палача страны Ежова и назначением на его место Берии. Было проведено нечто наподобие расследования тех неисчислимых бесчинств, которые творились органами НКВД в центре и на местах. В результате были арестованы и расстреляны наиболее одиозные представители карательного ведомства. Среди них и упоминающийся в заявлении нарком внутренних дел республики Михайлов и ряд его подручных. Было выпущено на свободу небольшое количество заключенных, в том числе также автор публикуемого документа.
Этой акцией кровавый тиран пытался свалить всю ответственность за массовый террор на Ежова и его ведомство и показать себя высшим гарантом справедливости. В какой-то мере ему удалось создать такую иллюзию. Об этом свидетельствует содержание публикации, в которой встречаются выражения типа "ленинско-сталинская справедливость", "объективно-большевистская правда", "родной, любимый вождь тов.Сталин" и т.п. Н.С.Еникееву не дано было знать о секретном постановлении политбюро ЦК ВКП(б) от 1937 года, разрешающем применение физических мер воздействия. О существовании этого постановления говорили на июньском пленуме ЦК 1957 года Молотов и Каганович. Современный читатель неплохо информирован о крупномасштабных арестах, истязаниях и истреблениях ни в чем не повинных людей в течение десятилетий сталинского правления. Но каждое новое свидетельство тех страшных лет по-своему уникально. Оно вносит дополнительные штрихи в "портрет" тоталитарного государства, карательные органы которого не были стеснены ни правилами, ни нравственными нормами. Собственно, сами законы, революционная мораль освящали беззаконие, террор, направляли его против тех, кто считался потенциально опасным, побуждали к фальсифицированным процессам, напоминающим театр абсурда. В ряду таких свидетельств-документов и заявление-жалоба Н.Еникеева, воспроизводящее картину использования в "интересах революции, партии и правительства". Правда, сама система представлялась Н.Еникееву непорочной, но, может быть, это и помогло ему выстоять. Массовое же прозрение относительно сущности сталинского режима, "самых тончайших, авторитетных органов диктатуры пролетариата" наступит позднее...
Несколько слов об авторе заявления-жалобы.
Нигматулла Салимгараевич Еникеев (1893-1971) - политработник Красной Армии. Последнее воинское звание - бригадный комиссар. Что идентично современному званию "генерал-майор". Выходец из крестьянской семьи д.Новая Каргала Белебеевского уезда Уфимской губернии. Обучался в медресе "Хусаиния" в Оренбурге. В армии с 1914 года. Служил в 152-м запасном пехотном полку в Белебее командиром отделения, зам.командира взвода. Стал старшим унтер-офицером. После Октябрьской революции был избран в состав Белебеевского уездного Совета. В 1918 году, будучи членом мусульманского комиссариата Пермской губернии, участвовал в формировании мусульманских рот, батальонов и 21-го стрелкового мусульманского полка РККА в Перми. В марте 1919 года вступает в РКП(б), записывается добровольцем в РККА и становится сотрудником мусульманского подотдела политотдела РВС 1-й армии Восточного фронта. С августа 1919 по сентябрь 1920 годов - заведующий политотделом 1-й отдельной Приволжской татарской стрелковой бригады, затем - начальник политуправления народного военного назирата Бухарской народной советской республики. В 1921 году - лектор Коммунистического университета трудящихся Востока в Москве. В 1923-1926 годах - начальник комиссар Центральной тюркской военно-политической школы в Казани, 1926-1935 годах - комиссар и начальник политотдела 6-й Объединенной татаро-башкирской военной школы им.ЦИК ТАССР. В 1937 году, после окончания двухгодичных курсов марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б), назначается комиссаром и начальником политотдела Омского военного училища. На этом посту по ложному обвинению был арестован и два года находился в Омске и Казани под следствием. В 1940 году, после оправдания и освобождения, демобилизовался из армии по состоянию здоровья.
В последующие годы работал на разных административно-хозяйственных должностях в Узбекистане.
С Н.С.Еникеевым я познакомился заочно еще в 1967 году. Свой отпуск я провел тогда в читальном зале Центрального госархива Советской Армии, изучая документы Центральной мусульманской военной коллегии и 1-й Отдельной Приволжской татарской стрелковой бригады. Сохранившиеся месячные отчеты за 1920 год политотдела бригады, действовавшей тогда в Фергане, красноречиво говорили о деятельности не только отдела, но и его заведующего. В последующие годы сбор материала о нем был продолжен. В 1970 году, узнав, что Еникеев живет в Фергане, направил ему письмо с просьбой прислать кое-какие материалы для написания статьи. Письмо застало его в больнице. Он незамедлительно ответил, обещав прислать нужные материалы после выхода из больницы. Действительно, через некоторое время я получил объемистый пакет, в котором, кроме всего прочего, находилось публикуемое заявление. Спустя полгода Еникеева не стало. Заявление тогда по известным причинам не могло быть опубликовано. Теперь, исповедь человека, пережившего ад, становится достоянием гласности. Ему, можно сказать, повезло, ведь миллионы прошли по всем кругам ада, были превращены в лагерную пыль, но все начиналось с первого круга. И об этом надо помнить, чтобы подобное никогда не повторялось!
 
Ильдус Гизатуллин,
кандидат исторических наук

 
 
 
 
"Надеясь на силу торжества ленинско-сталинской правды", или
"жалоба канула в воду"
 
Народному комиссару внутренних дел СССР тов.БЕРИЯ
г.Москва, площадь Дзержинского
Копия: Главному военному прокурору РККА
ЗАЯВЛЕНИЕ-ЖАЛОБА
бывшего военного комиссара Омского
военного училища, бригадного комиссара
Еникеева Нигмата Салимгареевича
Находясь под следствием с 22.XII. 1937 по 4.XII. 1938 г. приговором военного Трибунала ПРИВО, я был оправдан за полной необоснованностью предъявленных мне тягчайших обвинений.
По оглашении приговора председателем трибунала бригадирюристом тов.Микляевым, всем участникам данного процесса официально было объявлено о том, чтобы о всех искажениях и искривлениях методов следствия, допущенных отдельными следователями, коим было поручено расследование персонально каждого из нас дела - довести до сведения соответствующих начальников и организаций.
Во исполнение данного поручения трибунала ПРИВО я был призван 16.ХИ.39 г. к военному прокурору вн.охр. (внутренней охраны - И.Г.) Тат.АССР военюристу 2 ранга тов.Семикозову, по предложению которого мною было дано заявление-жалоба в письменном виде на все извращения, допущенные по отношению ко мне следователями: вр.нач.ОО (особого совещания - И.Г.) 73-й стр.дивизии Дементьевым и уполномоченным ОО при Омском военном училище Петровым (УНКВД по Омской области), следователями Тат. НКВД Ждановым, Слезкиным, Горбаневым, Усмановым, Даниловым, Зыковым, Островым (нач-к ОО) и самим наркомом НКВД по ТАССР Михайловым.
Пользуясь предоставленным мне правом, обращаюсь с настоящим заявлением - жалобой и прошу Вас, тов.Нарком, проследить со своей стороны степень выполнения предложения пред. Трибунал а ПРИВО о привлечении к соответствующей ответственности лиц, допустивших искривления методов работы советского правосудия и большевистской объективности и принять соответствующие меры по Вашему усмотрению.
 
 
Методы утонченного издевательства и избиения в процессе следствия
 
Из колонии НКВД № 2 гор.Омска этапным порядком я был переведен в гор.Казань 19 февраля 1938 года и заключен в 8-ю камеру (темную одиночку). Дней через 5-6 был вызван в кабинет к гр.Жданову (кем он был, точно не знаю). На заданный мной вопрос: "В чем я конкретно обвиняюсь?", он ограничился иро­ническим ответом: "Разве тебе в Омске не сказали, я не верю, что тебе не сказали, в чем ты обвиняешься?"
В действительности же я не знал, в чем я конкретно обвиняюсь, так как в Омске мне предъявили кучу обвинений, подводящих почти все пункты под 58-ю статью.
В процессе следствия НКВД Омской области, со стороны следователей Дементьева (вр.нач-ка ОО 73-й стр.дивизии), Алексеева (его молодого помощника -наверное, курсанта-стажера), Петрова (уполномоченного НКВД при Омском военном училище) и еще двоих (фамилий коих не знаю) в результате почти круглосуточных стоек без сна, избиений и издевательств - мне были предъявлены следующие обвинения с требованием, став на колени перед Правительством и Партией (как они твердили), писать покаянные показания, угрожая в противном случае арестом семьи - любимых моих жены и сына (13 лет).
1. Ты являешься шпионом турецким и германским, должен дать показания, с какого года и какую конкретную шпионскую деятельность выполнял.
2. Ты террорист. Должен дать показания, какие террористические акты совершил, какое принимал участие и т.д.
3. Ты связан с белоэмигрантской контрреволюционной татарской буржуазией, должен и обязан дать показания.
4. Ты буржуазный националист - дай показания.
5. Ты султангалиевец, ты сагидуллинец, соучастник аминевщины (все эти обвинения предъявлялись мне после того, как я на все вопросы о к.-р.организациях, вскрытых в разные годы в Татарской АССР, известных мне по работе в парторганизации ТАССР, давал подробные ответы, так они сразу меня самого туда сваливали и предлагали давать показания).
6. В период работы в Бухаре ты имел связь в к.-р.работе с Файзуллой Ходжаёвым и Энвер-Пашой. Ты обязан дать показания (работая в Бухаре я все общепартийные и политические установки получал лично от т.Куйбышева и после его отъезда от тов.Дшеманштейна (полпреды РСФСР и ответственные представители ЦК ВКП(б)), а военно-политические установки-директивы - от тов.Фрунзе, личным телеграфным распоряжением которого я и был назначен в Бухару начальником политуправления Бухарской Советской Республики. В бытность Энвер-Паши в восточных районах Бухары, меня там совсем не было, я был сотрудником Коммунистического университета трудящихся Востока в гор.Москве, где через газету я узнал о подобном факте).
7.Ты являешься до сего времени, еще в истории не найденным даже органами ВЧК-ГПУ и НКВД, организатором к.-р. восстания в гор.Ижевске, вот наконец органы Советской разведки поймали тебя за горло и ты, скрывавший свою к.-р.деятельность, должен саморазоблачиться (я же город Ижевск до сих пор знаю только по географической карте).
8.Ты являешься ответственным ставленником врага народа Гамарника для соединения Европейской части РСФСР с Сибирью для сохранения гамарниковского подполья.
9.В 1918 г. в г .Белебее организовал к.-р.восстание.
10.Ты организовал к.-р.республику - Забулачную и руководил этим восстанием в гор:Казани.
11.Ты заядлый к.-р., эсэр, работал и остался врагом Советской власти, обманывал партию - дай показания на этот счет.
12.Ты замаскированный троцкист - дай показания.
Помимо этих обвинений, каждое из коих требующее приговора меня к высшей мере социальной защиты - расстрелу, было много второстепенных обвинений, предъявленных следователями Петровым и Дементьевым в г.Омске.
Наконец, мне разъяснили старые мои ошибки и исторические грехи и клеветнически заявили, что я являюсь главным руководителем военного филиала Абрамовско-Леповской к.-р.организации в АТССР и предложили все это обдумать и дать показания.
Обида и досада были глубокими. Я плакал (еще в Омске, на почве бессонных ночей в течение 10-15 дней, в ожидании немедленной без суда и следствия смерти у меня начался процесс психования). Это же состояние было после угрозы следователя Дементьева, несколько раз ударившего меня в подбородок рукояткой нагана, ответившего на мой вопрос: "Имеете ли право заниматься битьем", "Ты арестант! Ты вне закона, а посему я имею право в любую минуту расстрелять тебя, составить акт и не понесу за тебя никакой ответственности (далее следовал мат), и на мой вопрос: "Имею ли я право немедленно писать жалобу моему Вождю - Вождю народов СССР и всего прогрессивного человечества т.Сталину или Ежову (тогда еще Наркому НКВД)?", следователь Дементьев заявил, что не разрешает мне кому бы то ни было писать жалобы.
Через два дня после приема меня Ждановым в его кабинете меня принимает гр.Михайлов (тогда Нарком АТССР).
На вопрос, заданный мне Ждановым: "Какие у Вас вопросы и просьбы к Наркому НКВД АТССР?", задал вопрос: "В чем я конкретно обвиняюсь?" На что последовал ответ Наркома, что "Вы обвиняетесь как главный руководитель к.-р.восстания во всей Татарии, приуроченного к фашистской интервенции 1938 г."
Я плакал, Михайлов и говорит: "Ты - сволочь, всю свою жизнь обманывал партию и правительство, хоть последний раз перед своей смертью скажи правду. В интересах Советской власти дай показания о правильности предъявленных тебе обвинений. Но этого еще недостаточно, ты должен будешь дать еще и такие показания: план восстания во всей Татарии, в каких районах, на кого хотел опереться, военные и гражданские кадры, план восстания в Казани, в районах и предприятиях Казани, кадры и организации, на которых ты хотел опереться. Слезами не отделаешься. Это любой враг так маскирует свою к.-р.враждебную деятельность, а обдумай о даче всех этих показаний, если дашь их, я даю тебе обещание через 10-15 дней юридически оформить, пропустить через суд и просьбу твою - расстрел -ускорить выполнение! Даю два дня сроку, обдумай, потом скажешь свое решение!"
С одной стороны, постановка вопроса Михайловым была очень соблазнительной: "В интересах Советского правительства, партии, народов Татарстана и Союза - дать удовлетворяющее их показание с целью ускорения конца своих мучений. Может быть я отстал от жизни и хотя фактически ложно, но юридически может быть необходимо в интересах партии и правительства дать такое показание. С другой стороны, мой разум подсказывает - дать такое клеветническое на себя показание в угоду Михайлова и Жданова - это обман партии и правительства, народов Татарии и Союза, это обман своего родного, любимого вождя тов.Сталина, это обман свбей семьи: любимых жены и единственного сына, всех родных, курсантов военных школ, которых я воспитывал в духе беззаветной преданности единственной в мире, счастливейшей родине - СССР. Дать такое показание, это значит - действительно изменить своей РОДИНЕ.
Предложение Михайлова в присутствии Жданова дать предлагаемое им мне показание могло быть:
1) в целях создания из меня Вандерлюббе, с той лишь разницей, что на мне может быть татарская тюбетейка;
2) в целях авантюристической хвальбы перед правительством и народами, обманывая их якобы раскрытой к.-р.организации восстания на территории АТССР под руководством "матерого фашиста" ЕНИКЕЕВА Нигмата.
Иными словами, затеявшие подобную авантюру сами обманывали партию и правительство, обманным путем хотели получить награды и поощрения.
Будучи уверенным, что подобные авантюры даром не проходят и рано или поздно, но все же вскрываются - твердо решил не дать им играть своей кровью, и ни в коем случае не давать ложных показаний, требуемых ими для того, чтобы применить расстрел на основе "материалов", которыми они располагают, о чем не раз мне твердили ("У нас материалов достаточно по всем пунктам обвинений, предъявленных тебе, но хотим облегчить твою участь, чтобы, встав на колени, сознался во всем").
Я решаю, что я должен до конца бороться за Ленинскую правду нашей партии - ВКП(б), которая ни в огне не горит, ни в воде не тонет и которая рано или поздно восторжествует, а восторжествуя, она, как током электричества, сожжет в пепел душителей и исказителей этой Великой Ленинской правды.
После таких мыслей, подсказанных моим сознанием коммуниста, я решительно отходил от батарей парового отопления своей одиночной камеры и твердо решил открыто ждать смерти, но только не самопокушением.
Я думал, что таким своим поступком, я лишь введу в заблуждение свою родную Ленинскую коммунистическую партию - ВКП(б), свое родное правительство, свой великий советский народ, верным сыном коих я являюсь. Одновременно я введу в заблуждение свою любимую жену и единственного любимого сына и всех курсантов-политруков (около 800 человек), выпущенных из Центральной Тюркской военно-политической школы, и лейтенантов, воспитанных и выпущенных из Объединенной татаро-башкирской военной школы им.Тат.ЦИКа более 4500 человек, которых я, совместно со всеми коллективами командно-политического, преподавательского состава, при активной помощи партийных и комсомольских организаций обеих школ, воспитывал в духе беззаветной преданности Ленинской партии большевиков, родному правительству Советского Союза, нашей Социалистической Родине, Великому советскому народу - строителю социализма.
Через два дня на вопрос Михайлова в кабинете Жданова: "Ну как, решил? Даешь показания?" - я ответил, что "твердо решил не обманывать свое правитель­ство и партию, а потому не дам навязываемых вами ложных показаний, при чем клеветнических и на себя и на других".
При данном разговоре со мной Михайлова Жданов сидел тут же и несколько раз заходил Слезкин (звания и должности которого я тогда не знал).
Решили меня отправить и увести обратно в одиночку, причем перед уводом Жданов, процедив сквозь зубы, желая сказать авторитетно, внушительно, со смаком и с угрозой сказал: "Ну хорошо, значит вы не разоблачаетесь, а еще приступаете на путь борьбы со следствием, не хотите сказать правду, ладно, посмотрим, кто сильнее. Мы все равно последовательно, методически требуя днями и ночами, добьемся нужных нам показаний. Ну что ж, попробуем. Пеняй дальше на себя!". Веря прямо фанатической верой в непоколебимость объективно большевистской правды, я спокойно уже ожидал смерти.
После этих встреч с наркомом Михайловым и Ждановым действительно начались "последовательные, методические" понуждения дачи ложных показаний со стороны Слезкина и его помощника Горбанева. Помимо стоек в кабинете Слезкина в конце февраля и в первых числах марта 1988 года в течение 8-10 дней (точно не помню), где бы Горбанев с благословения Слезкина ни применял бокса или по щекам, или ребрам. Слезкин же захаживал и спрашивал: "Ну как, фашист, даешь показания?". Наконец, давая волю нервам Слезкин ударял мне в голову железным аршином, крича: "Сволочь! Фашист! Даешь показания или нет!" Я выходил из состояния самообладания, нервно дрожа и не учитывая, какая участь постигнет меня, ему отвечал: "Не фашиста, а преданного Коммунистической партии, Советскому правительству гражданина называешь фашистом, ты сам фашист!" Слезкин: "Вот фашист, как обнаглел, борется со следствием. До чего дожили мы?" Горбаневу шепотом дал распоряжение, что делать со мной.
Горбанев же о мои щеки и ребра тренировал свои руки, пользуясь моей военной дисциплинированностью, покорным и вежливым отношением к нему и следователю Слезкину, как к представителям самых тончайших, авторитетных органов диктатуры пролетариата, обеспечивающих государственную безопасность, а не как к автору бестолковой мордобойщины, дискредитирующему своим поступком авторитет органов НКВД и оказывающему медвежью услугу ленинско-сталинским органам НКВД.
Наконец, всеми правдами и неправдами, использовав мое нарушенное психическое состояние, принудили и заставили меня писать своим почерком, под висящим над моей головой кулаком Горбанева и аршина Слезкина, о моем к.-р.рождении, о моей к.-р.работе в г.Белебее, Перми, в политотделе 1-й армии, 1-й Отдельной Приволжской татарской бригаде, одним словом, всю свою революционную работу под физическим насилием следователей я принужден был сделать к.-р.работой.
На мой вопрос следователю Горбаневу о том, что неужели моя работа на Туркестанском фронте, под непосредственным руководством т.Фрунзе и членов РВС Туркфронта покойных т.т.Куйбышева, Баранова является контрреволюцион­ной, неужели и они контрреволюционеры? - получил авторитетный ответ. "Да, раз ты работал в Татарской бригаде и национальной части РККА, значит к.-р.работа, теперь все национальные части РККА признаны к.-р.частями, что уже это установлено и что Вы надували и обманывали самого тов.Фрунзе, Куйбышева и Баранова".
Такой ответ Горбанева был непонятным: или он великодержавничал, каблуками топчет ленинско-сталинскую национальную политику, примененную в условиях и годы гражданской войны решениями партийных съездов, правительства РСФСР, РВС под непосредственным руководством тов.Ленина, или он совершенно путает мое показание, лично написанное мною, но в мое дело оно не вложено и где оно, не знаю.
Тот же помощник следователя Горбанев в начале марта 1938 года умудрился (наверное, в издевательских надо мной целях) заставить меня отвечать, требуя громкого ответа на его вопросы: "Скажи, фашист, как тебя сам Нарком Михайлов называл?"
Видя угрозу в случае отказа, с одной стороны (вспоминая поступок) фельдфебеля старой армии Хлебникова, заставившего меня кричать в трубу печи), внушая себе обязанность слушаться пока, как приказание, следователя НКВД, даже испытав на себе это издевательство, громче и громче, чтобы удовлетворить его, следователя НКВД, кричал на все здание НКВД: "Гражданин нарком внутренних дел АТССР Михайлов назвал меня блядью и проституткой...", и повторял эту гадость разов сто, страдая от унижения и оскорбления, удивлялся, откуда некоторая наша советская молодежь, даже работая в таких высокоавторитетных органах, как НКВД, заражаются издевательскими приемами фельдфебеля царской армии и ее унтер-пришибеев.
К 10-11 марта было состряпано и написано кем-то "развернутое показание" от моего имени (кем оно было написано, чей был почерк, не знаю и до сего времени). Слезкин показал мне это как краденый товар, дал возможность прочитать один раз и вдвоем с помощником начали заставлять меня подписать его, применяя физическую силу (дергая и выворачивая руки назад), насильно всовывали в мою руку ручку с пером. В результате такой борьбы и моей обороны в течение 2 дней и ночей не могли заполучить моей подписи.
В результате, по окончании дела, я видел акт за тремя подписями: 1.следователя Слезкина, 2.Горбанева и З.помпрокурора по Казанскому гарнизону Бондаря с клеветническим пунктом, будто бы я нападал на прокурора ПРИВО.
Все физические воздействия и недозволенные методы издевательства и избиения со стороны Слезкина и Горбанева с целью заручить мою подпись на сочиненном для меня "показании" ни к чему не привело, и оно оставалось не подписанным, я же вновь был брошен в одиночку.
Рассматривая свое дело при подписании об окончании, я не видел документов-постановлений с изложением мотивов такого долгого содержания меня в одиночке. По имеющимся у меня сведениям, никто из подследственных, репрессированных органами НКВД Тат.АССР так долго не сидел в одиночном заключении и почему-то именно ко мне применена такая жестокость.
Со дня ареста 22.ХII.1937 г. до мая 1939 г. мне не было дано разрешения на получение передач денежных, вещевых и продуктовых.
Не знаю, на основании чего ко мне был применен такой режим, кто в этом виноват, но виновник должен быть найден и привлечен к ответственности.
В дни 1-го и 2-го мая 1939 г. (и если не ошибусь и накануне) я был вызван на допрос в комнату сначала Острова (начальник ОО), потом Юшкова и Усманова, где опять мне предложили на подпись знаменитое "показание" мое, фактически же фантастическое сочинение одного из следователей в той же редакции, написанное от руки и не датированное еще тогда, и приказывают мне Слезкин, Юшков, Остров, Усманов и Горбанев подписать этот лжематериал, имеющий годовую давность.
Я чувствовал по шушуканьям и разговорам их между собой, переговорам по телефону, что в честь Великого пролетарского праздника 1 мая они что-то затеивают для меня. Я, уже стоя на стойке лицом в угол шкафа комнаты Острова, который, тревожно готовясь к чему-то, поручает меня Юшкову (я слыхал, что оба сидят).
Время приближалось к обеду. Юшков спросил разрешения у своего начальника ОО (ныне арестованного) сходить домой и покушать пельмени и издевательски задает вопрос Острову, с явным намерением оскорбить меня: "Наверное, Еникеев тоже хочет пельмени?" Он на воле их любил, но теперь их ему не видать, как своих ушей". "Почему не подписываешь? Враг! Сколько лет вражеской работы в Татарии, что ни выступление - сплошная к.революция. Сколько нужно было бороться для убеждения центральных органов в Москве, чтобы убедить и разоблачить тебя как контрреволюционера".
Сколько издевательства, клеветы и безграмотности в изучении кадров со стороны его самого в течении ряда лет.
Остров уже начал беспокоиться и волноваться по поводу отсутствия Усманова, этого верноподданнейшего подчиненного "малая", старающегося угождать своим начальникам.
Горбанев к 11-12 часам утра 1 мая был налицо. Скоро приехал и Усманов. Получив инструктаж от Слезкина и Острова, показывая мне группу курсантов Центральной Тюркской военно-политической школы, заявили, что все они сидят, арестованы и все они посылают тебе проклятия. Предъявили мне обвинение, что я якобы в к.-р.целях создавал повстанческие кадры еще в 1923 г. и что якобы потерял пулемет, и одновременно всовывает на подпись вышеуказанный материал.
Я продолжал категорически отказываться, тогда меня завели в комнату Усманова, приказали встать на колени, не удовлетворяясь стойкой и распределяя с Горбаневым функции, начали "зубодробиловку" и "реброломание". Усманов бил меня в зубы и по щекам, а Горбанев по ребрам в области сердца. Я стоял на коленях, отвечая слезой. Для того, чтобы было больно, Горбанев больше, а Усманов меньше сапожными пинками раздвигали, расширяли и растопыривали мне колени. Я же, терпя избиение и боль, принужденно кричал: "Бейте крепче! Чтобы было больно!" Изо рта и с губ потекла кровь. Прося бить сильнее, я хотел перейти в состояние бессознательности.
Так продолжалось до 10 часов утра 2-го мая, начатое с 10-11 часов утра 1-го мая.
Наконец пришел третий человек (его фамилия, как будто Смирнов) и стал уговаривать меня, доказывал, что сейчас, пока подпиши, а потом проработаешь это показание, внесешь желаемые поправки и свои замечания, напрасно мучаешься!
Так меня надули, заручившись подписью, обещаясь дать мне возможность по-своему вносить поправки, изменения и толкования, послали в камеру, обещаясь вызвать, а оттуда показали "шиш на постном масле".
Остров и Слезкин, как главные организаторы планированного ими побои­ща, часто открывали дверь камеры и заглядывали, осуществляя этим контроль "результатов", "темпов" и "достижений" этих своих молодцов.
Об этих фактах я жаловался следователю Зыкову, когда мое дело перешло к нему. Вместо того, чтобы внимательно выслушать, он мне сказал: "Из твоей жалобы я делаю вывод, что ты еще не осознал и не обезоружился как враг, ты дискредитируешь органы НКВД, клевещешь на них. На днях тебе будет такой суд, что может быть тебя и не позовут, а дадут подписать готовый приговор. О просьбе твоей о разрешении вещевой передачи, может быть необходимость отпадет, вещи тебе уже не будут нужны", чем дал понять, что дней через 10-15 меня уже расстреляют.
Во время этого разговора с ним сидел Усманов и, встав со стула, махая на меня кулаками, крикнул: "Зачем врешь" (мат). Это было в тот момент, когда я излагал избиение меня Усмановым и Горбаневым. Зыков от меня требовал дать ему показание о Кирпоносе (начальнике Казанского пехотного училища) в той плоскости, что я буржуазный националист (татарский), блокировался с буржуазным украинским националистом Кирпоносом.
Я категорически отказался от лжи, зная даже о клевете и гадости, возведенных на меня со стороны клеветника большой марки Кирпоноса.
О несоблюдении всех законных правил и нарушениях, при окончании дела, мною была изложена жалоба на имя Главного военного прокурора РККА (написанная в июле месяце или августе, точно не помню, 1939 г.), а поэтому их не повторяю, а лишь подтверждаю.
Протокол очной ставки с преподавателем Салиховым в мае месяце 1939 года, произведенный под председательством Слезкина и секретаря Зыкова, в мое дело по какой-то причине не было вложено.
Наконец еще один факт клеветнического издевательства надо мной со стороны следователя Данилова: в июне или июле месяце 1939 года (точно не помню) во время дачи мною показания по делу Мустафина Марифа, он обвинил меня в даче ложных показаний и, всячески воздействуя, добивался нужных ему показаний для обвинения меня же самого и Мустафина.
Он мне сказал, что "на тебя же очень много материала для того, чтобы тебя крепко судили", на что я ему ответил, что я сам знаю цену всем этим "материалам", что там есть, например, такие, которые говорят, что я якобы являюсь организатором к.-р. ижевского восстания 1922 года, до сих пор еще не найденным.
Данилов иронически посмотрел на меня и клеветнически нахально заявил, что "а все-таки я сейчас думаю и убежден, что ты действительно организатор этого восстания".
Я возразил, что не знаю этого города совершенно и не знаю, по какой ж/дорожной ветке туда можно попасть.
Работающий за другим столом следователь Токарев, поддерживая клевету Данилова, сказал, что "чтобы руководить восстанием вовсе не обязательно находиться в данном городе, можно руководить и со стороны".
Возражая им обоим, я сказал, что следователь Новоинов, последнее время ведший и закончивший мое дело, такого обвинения мне не предъявлял.
Данилов рассердился: "А я все-таки тебе такое обвинение предъявлю", на что я вынужден был вновь ответить, что "раз мой следователь этого обвинения не предъявил мне ни в процессе следствия, ни при окончании его, так я на подобные клеветнические обвинения плюю и харкаю!"
Он был настолько взбешен моей прямотой, что в первый момент не знал, что делать и, обращаясь к Токареву, сказал, что вот (далее следовал мат) до чего дожили, что сами арестанты-враги как нас оскорбляют и, обращаясь ко мне, заявил: "Ну (мат), я тебе все это еще припомню. Постараюсь участвовать на твоем суде и там поплевать и похаркать на твою голову. Жалко (мат), мы промахнулись (мат), не застрелили и не прикончили тебя еще в 1937 г. и 1938 г."
После этого разговора он послал меня в камеру, где я ожидал обещанного им карцера, однако свою угрозу он не привел в исполнение.
Поступок следователя Данилова, не перестроившего свою работу по-новому, мне до сих пор не понятен, тем более он имел место после XVIII съезда ВКП(б).
Изложив Вам, тов.Нарком, свою просьбу-жалобу, еще раз обращаюсь с просьбой проследить, чтоб лица, извратившие и исказившие установленные в соответствии с законом порядки и Ваши указания в развитие их, понесли соответствующие наказания.
При аресте у меня был отобран карманный револьвер-маузер № 354221 с надписью "Стойкому защитнику пролетарской революции от РВС СССР" как награда к Х-летию РККА за проявленное мной мужество, энергию и решительность в борьбе трудящихся против врагов Социалистического отечества в должности начальника политотдела 1-й Татарской стрелковой бригады в июле 1920 года при разоружении отряда курбаши Ахунджана в г.Андижане; грамота № 250 от 23 февраля 1928 года, подписанная заместителем народного комиссара по военным и морским делам и председателем Революционного военного Совета Союза ССР т.Уншлихтом. После освобождения меня Реввоентрибуналом Приволжского военного округа мне этот личный подарок не вернули.
Между прочим военный прокурор внутренней охраны НКВД т.Семикозов мне заявил при вызове, что часть этих "героев" уже сидит, на другую же часть подбирается соответствующий материал.
Вся моя партийная, военно-политическая и советская работа отражена и перечислена в моем послужном списке, составленном исключительно по хранящимся у меня документам.
Из-за политической безграмотности людей, проявленной ими в процессе разбирательства и расследования моего дела (составленного на основе материалов самостраховщиков и клеветников типа Цауне, Кирпоноса и др.) и поведения неко­торых из следователей, дискредитирующего органы НКВД - 2 года без нескольких дней я был на положении "арестанта", "врага народа", что морально и психически весьма серьезно отразились на мне и моем здоровье. В моем деле были пришиты справки врача НКВД о том, что я болел тюремным психозом.
 
 
5 марта 1940 года                                                                                 (ЕНИКЕЕВ Н.С.)
 
 
Настоящее заявление-жалобу лично отвез из Казани в Москву и сдал дежурному Наркомата НКВД в окошечко проходной (на Лубянской площади).
Какие меры были приняты и какое было реагирование наркома внутренных дел и военного прокурора РККА, мне ничего не сообщили, и жалоба канула в воду.
 
 
 
(ЕНИКЕЕВ Н.С.)