1998 3/4

Автобиография Абдул-Кадыра Губайдуллина

На современном этапе фундаментального пе­реосмысления отечественной истории, в том числе и истории Татарстана, изучаются различ­ные ее аспекты. Одним из таких аспектов яв­ляется исследование жизни и научной деятель­ности известных и малоизвестных ученых, пи­сателей, творивших в бурные 20-30-е годы XX столетия.

Имя Абдул-Кадыра Салиховича Губаидулли­на почти ничего не говорит широкой публике. В научном мире он известен прежде всего как один из первых татарских этнографов, автор научных статей, посвященных этнографии ка­занских татар, таких как "Заметим по поводу одного   инструмента"   (Казанский   музейный вестник.-1924.-№1), "Пища казанских татар" (Вестник Научного Общества татароведения,-1927. и др.

О жизни и творческой деятельности Абдул-Кадыра Губаидуллина1 сохранилось мало источ­ников. Среди них несомненный интерес пред­ставляют две автобиографии, написанные им при сдаче экстерном экзаменов на аттестат зре­лости в 3-й Казанской гимназии в 1910-1911 годах, Сегодня эти документы хранятся в фон­де Национального архива РТ.

К.Губайдуллин дважды сдавал экзамены на аттестат зрелости, но безуспешно. По свиде­тельству газеты "Тормыш", лишь в 1916 году ему удалось добиться желаемой цели3, но доку-ментальных свидетельств, подтверждающих этот факт, мы не обнаружили.

Автобиографии - это единственные сохра­нившиеся источники, где приводятся малоизве­стные факты из жизни членов семьи Губайдуллиных. К.Губайдуллин интересно и красочно описывает в них детство и юношеские годы, в них содержатся сведения о системе преподава­ния в медресе "Халидия", отсутствующие в других источниках. Широко также они пред­ставлены и в автобиографии историка Газиза Губайдуллина - брата К.Губайдуллина. Журнал публикует вторую автобиографию, написанную К.Губайдуллиным в 1911 году в которую вошло наиболее полное жизнеописание молодого шакирда.

Жажда новых знаний и желание получить светское образование привели К.Губайдуллина в 1917 году в Северо-Восточный археологический и этнографический институт на этнографическое и восточное отделения.4 С образованием Восточ­ной академии в 1921 году К.Губайдуллин со­стоял на должности библиотекаря музея вос­точных книг и  преподавал каллиграфию на первом и втором курсах историко-археологического отделения.5

В 1925 году К.Губайдуллин вместе с братом переезжает в Баку. В последние годы своей жизни живет вместе с отцом в Махачкале и работает в местном краеведческом музее.6

 

Диляра Насретдинова,

кандидат исторических наук

 

Примечания

1. Далее - К.Губайдуллин.

2. Тормыш.-1916.-№480.

3. Насретдинова Д.М. Газиз Губайдуллин: "Я среди товарищей считался хорошим диспутан­том" // Гасырлар авазы - Эхо веков.-1997.-№1/2.-С.120-122.

4. НАРТ. Ф.1339. Оп.1. Д.41. Л.2.

5. НА РТ. Ф.225. Оп.1. Д. 16. Л.22-23.

6. Гөбәйдуллин С.Г. Минем бабам Салих турында // Идел.-1994.-№1.-576.

 

Экзаменационное сочинение (автобиография) А.К. Губайдуллина

апрель 1911 г.

Я родился в 1888 году в г.Казани. Мои родители были зажиточные тата­ры. Отец имел суконную фабрику и вследствие массы дел редко бывал до­ма. Зато мать1 часто болела и никуда не выходила.

Я начал помнить себя очень рано. До трех лет я почти не мог ходить и всегда завидовал моему брату, который в это время уже бегал, хотя был только на год старше меня. Рассказывают, что, несмотря на мою болезнь, я говорил тогда довольно хорошо и дразнившим меня отвечал остроумными колкостями. Так как моя мать была больна, о чем я уже упоминал, и не могла меня тогда кормить собственным молоком, для меня наняли няню, под влиянием которой я был довольно долго. Ее я называл моей матерью и чуждался своих родителей, называя их, как и она, "хозяевами". Я помню, как за это меня укоряли. Няня была женщина простая, честная, религиоз­ная и неразговорчивая. От нее я в значительной степени усвоил эти черты. Когда моя няня на некоторое время уехала от нас, я больше сблизился со своей матерью. Она была умная и образованная по тогдашнему времени женщина; никогда не была консервативна, как многие татарские женщины, что внешним образом выражалось, например в том, что она одевала нас в запрещенные нашими обычаями европейские костюмы. Она впервые, когда я еще даже не умел читать, развила во мне интерес к книгам. Она, собирая нас около себя, читала стихи из духовных книг: о сотворении мира, об из­гнании Адама из рая и т.п. Так как она сама много читала и много знала, то почти всегда отвечала на наши вопросы и разрешала наши споры. В общем ее благотворное влияние отражалось не только на мне, но и на всей нашей семье. Когда в прошлом году наша всеми любимая мама умерла, то около нас образовалась какая-то пустота, до сих пор не исчезающая.

Когда я немного подрос и вступил в школьный возраст, меня отдали в медресе (магометанское духовное училище), куда я сначала ходил только смотреть, как занимается мой брат. Но затем и я начал учиться. Наш учи­тель был ко мне очень добр и любил меня. После азбуки арабской и татар­ской я принялся за арабскую грамматику. Она далась мне очень легко, и впоследствии в спорах я всегда оставался победителем, за что меня называ­ли "грамматиком". После нее я предался разбору Корана по многочислен­ным толкованиям и комментариям. Большую часть дня я проводил в шко­ле, отрываясь от занятий только на время еды.

Жизнь наша в медресе отчасти напоминала жизнь киевских бурсаков, не раз я бывал свидетелем, как наш консул ("кады") бивал толстой плеткой ослушников его приказаний. К нам приходили ученики из других медресе на "споры" и всячески старались силой своего схоластического красноречия победить их; но случалось и так, что, когда пришедшие начинали разбивать нас, мы с ними обращались не очень любезно. Так как схоластические нау­ки, преподаваемые в медресе, нас не удовлетворяли, то мы занимались и самообразованием. Я помню, как при свете тусклой лампы, собравшись в кружок, мы - я и брат мой - читали с товарищами арабскую литературу или, когда нам и это надоедало, пели хором стихи из Корана.

Когда я одолел арабскую науку в тех размерах, в каких нам приходилось учить ее, мой учитель убедил меня заняться под его руководством чистопи­санием. Учитель чистописания был по-восточному очень образованный че­ловек, знавший хорошо арабский язык и литературу. Кроме того, он учил писать разными шрифтами: арабским, турецким, персидским, особенно красиво последним, потому что увлекался всем персидским и знал, по его словам, до тысячи стихов из персидских поэтов, больше всего из его люби­мого поэта Саади.2 Затем он любил читать "Шахнаме"3 и нас заставлял чи­тать эту поэму, увлекая нас сначала своеобразными персидскими рисунками в тексте, а потом интересом к борьбе между иранцами, с одной стороны, и туранцами, с другой.

Приблизительно с 1905 года начала пробуждаться и наша школьная жизнь. Одним из плодов этого пробуждения было то, что в медресе школь­ники начали печатать газету, где осмеивались пороки и недостатки нашего духовенства и требовалась реформа схоластических медресе. Наши указания и насмешки, поддержанные всеобщим сочувствием, не пропали даром, и в число изучаемых предметов в медресе впоследствии ввели и светские науки.

В это время мои родители нашли нужным, чтобы я учился читать и пи­сать по-русски. Заниматься со мной был приглашен один из студентов-башкир, у которого я научился русской грамоте. Но, чтобы еще больше научиться русскому языку, стал я читать русские газеты, тем более что в это время происходила война с Японией, и я ею очень интересовался. Правда, впоследствии я убедился, что газетный язык - не тот литературный язык, которым пользовался Пушкин, Тургенев и другие классики русской литера­туры, но все же чтение газет принесло мне большую пользу. Это был, соб­ственно, второй случай, что газеты оказали мне значительную услугу. Рань­ше, желая научиться турецкому языку, я тоже выписывал и читал турецкие журналы и газеты. После газет я начал читать русские книги и впоследствии очень увлекся Тургеневым и Л.Толстым. Последний своими отвлеченными вопросами о Боге, счастье, смысле жизни мне очень напомнил арабскую философию. Помню, однажды, прочитав Толстого, я долго рассуждал с бра­том о существовании Бога и бессмертии души.

В то же время, т.е. в 1905 году, я начал готовиться к экзаменам для по­ступления в гимназию. Но так как я провалился, то отец настоял на том, чтобы я занялся торговлей. Бывшему схоласту, привыкшему думать обо всем отвлеченно, очень трудно было привыкнуть к совершенно новой об­становке. Я мало занимался скучной для меня торговлей, а продолжал ук­радкой, несмотря на все запреты моего отца, читать книги и заниматься са­мообразованием. Я достал "Программу самообразования" и по ней увидел, что для того, чтобы получить общее образование, надо сперва знать все науки в объеме гимназического курса. Это я узнал и по собственному опы­ту: когда я начал читать "Высшую математику" Лоренца, многие места этой книги были для меня непонятны. То же самое случилось, когда начал я чи­тать "Всеобщую историю" Уегера и физику Краевича. Все это было для ме­ня очень мучительно.

К счастью, мои брат и сестра4 стремились тоже учиться. А так как мама была на нашей стороне, то отец бросил мысль "пустить нас по торговой части" и позволил нам брать уроки у студентов. В продолжение пяти лет мы готовились непрерывно, занимаясь даже летом. Брат и сестра добились на­меченной цели, сдали экзамены и теперь продолжают работать: брат в уни­верситете, сестра - на Казанских высших женских курсах. Остается того же добиться и мне.

Сначала моими учителями были студенты: математик Чудновский и ис­торик Краузе, а в последнее время студент-историк Бураков.

В заключение скажу несколько слов о том, чему я больше учился. Хотя я все предметы проходил основательно, но больше всего мне нравилась.исто­рия. По русской истории мы читали летописи и некоторые другие докумен­ты. Из пособий по русской истории я отчасти познакомился с Карамзиным, Милюковым (критика на Карамзина) и лекциями Платонова. По древней истории, кроме учебников, мы ничего не проходили, но зато по средней ис­тории я познакомился с "Книгой для чтения по средним векам" Виногра­дова, по новой - с некоторыми отделами "Всеобщей истории" Лависса и Рамбо. Из отделов истории меня интересовали больше всего религиозные движения. Я читал "Историю ислама" даже на турецком языке, "Историю религий" профессора] Казанского университета священника] Смирнова, "Главнейшие моменты в истории средневекового ханства" Карелина, а о реформации читал у Уегера, и Лависса, и Рамбо.

 

НА РТ. Ф.88. Оп.1. Д.2225. Л.115-118 об.

 

Примечания

1. Уммугульсум Губайдуллина, девичья фамилия Айтуганова.

2. Саади (Са'дий, ибн Мослиходдин Ширазский) (ок.1184-1291) - известный персидский по­эт-моралист, представитель практического житейского суфизма. Автор величайшего произ­ведения суфийской литературы "Бустан" (Плодовый сад), где в стихотворной форме изло­жена суфийская философия и этика. Венцом творчества Саади является "Голистан" (Розовый сад).

3. "Шахнаме" (Книга царей) - свод мифологических и эпических сказаний и исторических преданий ираноязычных народностей древности и раннего средневековья, куда включена и хроника Сасанидов.

4. Мариам Салиховна Губайдуллина (1892-1933). Известный татарский этнограф. Вместе с братом Абдул-Кадыром занималась изучением быта, нравов и обычаев казанских татар. Окончила Казанские высшие женские курсы. Выпускница Северо-Восточного археологиче­ского и этнографического института. Была оставлена для подготовки к профессорскому званию на кафедре истории Востока. Будучи студенткой, занималась исследованием остат­ков язычества, а в аспирантуре - изучением свадебных обрядов казанских татар. В Восточ­ной академии впервые разработала самостоятельный курс "Этнография казанских татар". Преподавала и в Восточном педагогическом институте. Активно участвовала в научной и общественной жизни Казани. В 1925 г. вместе с братом переехала в Баку. Работала в Выс­шем педагогическом институте. Автор научных статей, посвященных этнографии Татарста­на и Азербайджана.