1999 3/4

Казань - один из центров раннего книгопечатания

В истории отечественного книгопечатания нет более важного и более темного периода, чем время его создания и первоначального ос­воения. Хотя мы имеем значительное число эк­земпляров изданий так называемых "аноним­ных" дофедоровских типографий, но сказать, кто работал над этими изданиями, когда и где они точно вышли в свет, пока невозможно. И даже на этом темном фоне наименее известна или, точнее, почти неизвестна история раннего казанского книгопечатания. До последних лет у нас фактически не было реальных доказа­тельств существования казанской типографии. Однако роль города в христианизации восточ­ных и юго-восточных областей столь велика, что вполне логично предположить наличие здесь своей печати, снабжавшей православных миссионеров и храмы новых территорий необ­ходимыми для богослужения и просвещения книгами. Известно, что именно через Казань в XVI и XVII веках на Восток шли не только воинские отряды и отправлялись государствен­ные чиновники, но и поступали все новые из­дания Московского печатного двора. Так, в Ка­зань в 1621-1624 годах было направлено 262 экземпляра московских изданий этих лет: "Триоди Постной" 1621 года (20 экз.), январ­ской "Минеи" 1622 года (42 экз.), февральской "Минеи" 1622 года (70 экз.), "Апостола" 1623 года (30 экз.), ноябрьской и мартовской "Минеи" 1623 и 1624 годов (по 50 экз.).1

Напомним, что в послесловии московского "Апостола" Ивана Федорова 1564 года целью книгопечатания названа необходимость снабже­ния церквей, что "воздвизаеми бываху [...] во граде Москве и по окрестным местам, [...] паче же в новопресвещенном месте во граде Казани и в пределах его"2. Еще более показательна ис­тория следующих московских изданий Ивана Федорова - двух "Часовников", весь тираж ко­торых был закуплен Строгановыми и ушел в новые церкви Урала и Предуралья. В послесло­вии к этим изданиям говорится о создании "печатных книг дела", чтобы милость Господа "словом Его [...] излияся во вся роды челове-ча", и прежде всего, "на Восток лежащия час­ти вселенныя [...] с прилежащими странами [...] да украсится и исполнится царство [...] славою Божиею в печатных книгах"3.

Таким образом, именно Казань, Казанские земли и земли, лежащие на востоке от нее, и были тем местом, для просвещения которого, как декларировалось в самих изданиях, прежде всего и создавалось молодое русское книгопеча­тание.

Сведения о ранней казанской типографии до последнего времени ограничивались двумя случайными известиями, опубликованными дав­но, но вошедшими в научный оборот только в нашем веке. Первое из них - изданная В.Е.Румянцевым в 1872 году запись в Расход­ной книге Московского печатного двора от 1 марта 1620 года, свидетельствующая о перевозе типографии ("штанбы") из Казани в Москву.4 Она привлекла внимание историков лишь после выхода в свет статьи А.С.Зерновой, посвящен­ной книгопечатанию в Нижнем Новгороде в Смутное время5, и послужила основанием для предположений, что типография либо была пе­ревезена в Казань из Москвы в начале XVII века и бездействовала, либо была создана там уже в период Смуты, но так и не успела при­ступить к работе.

Второе свидетельство - запись в разделе "Перепись тетрадям полудестевым в коже" опи­си Сольвычегодского Благовещенского собора 1579 года, в которой среди прочего значатся "тетрати, печатные в коже в полдесть, праздне­ство Пречистые Богородицы, явление иконы в Казани, стихиры и канон, печатано в Казане. Положение Никитина человека Лариона Петро­ва"6. При бесспорной важности этого известия для истории российского книгопечатания оно служит надежным источником лишь в силу существования свидетельства Расходной книги Печатного двора. Иначе в описи легко можно было бы заподозрить простую описку ("печатаны в Казане" вместо: "печатаны в Мо­скве", возникшую под влиянием предшествую­щих слов ("явление иконы в Казани"). Е.Л.Немировский датировал предполагаемое ка­занское  издание  широко:   1579-1620  годами, между составлением описи и переводом "штанбы" в Москву).7 А.И.Рогов относил изда­ние службы ко времени около 1612 года, когда Казанская икона приобрела значение общена­циональной и общегосударственной святыни, сопровождая Второе ополчение.8

Самое надежное основание для датировки дошедшего списка описи дает анализ ее содер­жания в сочетании с кодикологическими осо­бенностями и данными проверок храмового имущества, отразившимися в нескольких систе­мах помет.

Сопоставляя различные палеографические наблюдения над текстом, можно прийти к вы­воду, что "казанские тетради" были вложены в Сольвычегодский собор не ранее февраля 1589 года. При этом весьма велика вероятность того, что запись принадлежит к ядру описи, скопи­рованному не позднее августа 1601 года. Даже эта достаточно широкая датировка издания имеет немаловажное значение для истории оте­чественного книгопечатания. Напомним, что суммарная датировка "казанских тетрадей" сво­дилась первоначально к 1579-1620 годам. Те­перь же очевидно, что типография появилась в Казани не позднее самого начала XVII века и ее возникновение не было результатом прекра­щения деятельности Московского Печатного двора в Смутное время. Речь идет, таким обра­зом, о третьем (после Москвы и Александровой слободы) раннем центре книгопечатания в Мос­ковском государстве.

Долгое время в распоряжении науки не было ни одного печатного издания, которое хоть в какой-то степени можно было бы иден­тифицировать как казанские тетради. Эту си­туацию принципиально изменили три счастли­вые находки, сделанные почти одновременно и совершенно независимо друг от друга в Москве, Санкт-Петербурге и Казани. Первую из них сделал А.А.Турилов, повторно открыв в составе Синодального конволюта"I, хранящегося в отделе рукописей ГИМа, экземпляр вышеназванных казанских тетрадей, описанных в свое время А.В.Горским и К.И.Невоструевым9. Однако упо­минание о печатной Службе Казанской иконы затерялось на страницах гигантского труда, посвященного рукописным, а не печатным кни­гам, и не привлекло внимания ученых вплоть до повторного открытия экземпляра издания. Горский и Невоструев называли синодальный экземпляр казанских тетрадей Службой, хотя его состав полностью соответствует названию, данному им в вышецитированной вкладной за­писи. Это, действительно, канон и стихиры"II празднику. Первооткрыватели относили издание ко времени, близкому, как они пишут, явле­нию самой иконы (т.е. 1579 г.), а местом по­явления книги считали Москву. Последнее ут­верждение совершенно естественно, поскольку в это время ни один из вышеназванных докумен­тов о казанском книгопечатании известен еще не был.

Уточнение датировки "тетрадей" в описи 1579 года позволило поставить вопрос о соот­ношении памятников, реально сохранившихся и вложенных в Преображенский собор между 1589 и 1604 годами. Всестороннее исследование вновь открытого памятника ранней печати, проведенное А.А.Туриловым, показало, что пе­ред нами самое малообъемное из известных в настоящее время российских изданий XVI века. Экземпляр "тетрадей" дефектен, в нем сохрани­лось 29 листов. Утрачен, насколько можно су­дить, один лист в конце Службы; первые три тетради издания содержат по 8 листов, в чет­вертой изначально было шесть листов. Текст собственно Службы сохранился в брошюре це­ликом (завершается на обороте л.29 словами: "По сем великое славословие").

Учитывая, что Служба не могла быть изда­на ранее июля 1579 года, когда икона была явлена, для ее датировки имеют значение во­дяные знаки использованной для издания бума­ги. Они подтверждают мнение А.В.Горского и К.И.Невоструева, что "тетради" были напечата­ны, "вероятно, во время, близкое к явлению иконы". Датировка издания серединой - второй половиной 1580-х годов вполне согласуется и с фактом вклада в Благовещенский собор не ра­нее 1589 года. Наличие в издании бумаги с филигранями 1560-х годов представляет исклю­чительный интерес для истории самой загадоч­ной типографии. Запас бумаги с залежностью свыше полутора десятилетий может свидетельствовать о том, что деятельность казанской "штанбы" началась около середины 1560-х го­дов. Такое предположение почти вплотную под­водит к истокам российского книгопечатания и находит прямое подтверждение в результатах исследования и идентификации шрифта изда­ния.

Служба явлению Казанской иконы напеча­тана одним шрифтом, восходящим по рисунку к великорусскому полууставу первой половины - середины XVI века. Высота 10 строк набора равна примерно 102 мм.

Идентификации шрифтов и успеху даль­нейших исследований помогла вторая счастли­вая находка: в 1987 году Древлехранилище им.В.И.Малышева Пушкинского дома получило в дар рукопись Цветной Триоди XVI века (Керженское собрание, № 133), в которую вплетены 10 листов из анонимной Триоди (л.167-177); при этом В.П.Бударагин не исклю­чает возможности, что это последние листы ныне утраченного, единственного известного "щаповского" экземпляра этого издания10. Срав­нение "казанских тетрадей" и найденного фраг­мента Триоди Цветной показывает, что шрифт обоих изданий фактически имеет одинаковые размеры. Полностью совпадает и рисунок литер. Особенно показательна в этом отношении лите­ра "3" в форме тройки. Только в Триоди Цветной и Службе Казанской иконе середина буквы завершается острым ромбиком, во всех же других анонимных изданиях, включая Три­одь Постную, она более округлая и наклонена вниз.

Когда же типография, возвращенная в Мо­скву из Казани в 1620 году, оказалась на волжских берегах? Конечно, соблазнительно было бы предположить, что это случилось уже в 1550-х годах и печатня с момента возникно­вения работала в Казани. Однако такое предпо­ложение не может быть принято, так как связь между изданиями обеих Триодей на уровне од­ного города не подлежит сомнению.

Вероятнее всего, "штанба" была перевезена в Казань именно во второй половине 1560-х годов. Хотя о наличии в городе печатного дво­ра в писцовой книге 1566-1568 годов сведений нет, при том, что церковное и хозяйственное имущество архиерейского дома и кремлевского Спасо-Преображенского монастыря, где, скорее всего, могла бы располагаться печатня, описано достаточно подробно.11 Все же нет оснований отодвигать переезд типографии из Москвы в Казань, приурочивая его, например, к моменту возведения местной епархии в ранг митрополии (1589 г.). В пользу раннего переезда, скорее всего, свидетельствует и присутствие в казан­ском издании старой бумаги - в столице она вряд ли могла сохраниться два десятилетия. Дате 1565-1566 года не противоречит даже от­сутствие упоминания в писцовой книге (к на­чалу работы над которой оборудование могло еще просто не доехать до Казани).

Замысел создания печатного двора в Каза­ни, как уже говорилось, входил в систему ме­роприятий правительства Ивана IV, направлен­ных на упрочение позиций Русского государства в Среднем Поволжье путем создания прослойки местного христианизированного населения. С этой целью в 1555 году была образована новая Казанская епархия (с весьма высоким рангом), велось активное церковное и монастырское строительство, что вызывало, в свою очередь, потребность в книгах, необходимых для бого­служения. В таких условиях на новом месте привезенную из Москвы "штанбу", казалось, должно было ожидать блестящее, весьма про­дуктивное будущее, однако этого не случилось. Анонимную типографию в Казани постигла судьба других российских книгопечатен - она, скорее всего, не начала, а прекратила свою деятельность в середине - второй половине 1560-х годов и возродилась не ранее рубежа 1570-1580-х годов. В настоящее время невоз­можно сказать, приступила ли она вообще к работе на новом месте или же ее оборудование в течение 15-20 лет так и оставалось нераспа­кованным.

"Тетради" - явно первое издание казанской типографии (как по бумаге, так и по полигра­фическим приемам). Оно не могло выйти в свет раньше последних месяцев 1579 года и, как говорилось выше, может быть отнесено к сере­дине - второй половине 80-х годов XVI века, т.е. к периоду непосредственной подготовки к возведению архиерея епархии в ранг митропо­лита. То, что Гермоген был возведен в сан ми­трополита   сразу   из   архимандритов   Спасо-Преображенского монастыря, говорит об его ис­ключительно высоком авторитете. Для епархии дополнительное прославление одной из главных ее святынь (которыми она была еще небогата) также было весьма актуально. Однако это со­бытие могло произойти и несколько позже: по­сле возведения Гермогена в архиерейское досто­инство 13 мая 1589 года. Поэтому середина 1589-1590 годов представляются из возможных самой нижней гранью появления печатной Службы Казанской иконе Богоматери.

Однако в связи с новой находкой относить издания к этой позднейшей дате становится достаточно проблематично. Дело в том, что в том же 1987 году, когда В.П.Бударагин полу­чил драгоценный том Триоди Цветной с фраг­ментом одноименного безвыходного издания, И.В.Поздеевой посчастливилось найти в Казани (!) второй экземпляр Службы Казанской иконе, проливший новый свет на историю Казанского книгопечатания и судьбу анонимной типогра­фии.

Памятник находится в составе сборника-конволюта конца XVI - начала XVII веков из коллекции Государственного объединенного му­зея Татарской АССР (№ 9475), в котором за­нимает первые 28 листов. Первоначально Служба состояла, очевидно, из 30 листов, из которых утрачены первый и последний.

Беглого знакомства с казанской находкой достаточно, чтобы убедиться, что речь идет не просто об экземпляре, а о другом издании службы Казанской иконе, отличном от содер­жащегося в синодальном конволюте. При этом новое издание почти на равных правах с опи­санным выше может претендовать на то, что в описи упомянуто именно оно.

Текст службы в Казанском, как и в Сино­дальномIII издании, отпечатан размером в четвер­тую долю листа. Размер полосы набора варьи­руется достаточно широко: 82/95 х 135/142 мм. На каждой странице по 14 строк, только на третьем листе, в середине нижнего поля вынесены (в качестве дополнительной, короткой 15-ая строка) два слова, завершающие текст: "д<у>шам н <а>шим". Дважды на внешнее поле (обороты 7 и 26 листов) вынесены указания гласа. Высота 10 строк шрифта немного варьируется в зависимости от качества набора: 102-103 мм. В отличие от С, в К нет ни сиг­натур, ни нумерации листов, хотя нижнее поле экземпляра достаточно велико 18-26 мм (увеличивается от обреза к корешку). Боковые поля - от 16 до 32 мм.

Шрифт, которым напечатано К, идентичен шрифту С и, соответственно, анонимной Триоди Цветной. Для обоих памятников характерны одни и те же принципы использования узких и широких вариантов букв, те же надстрочные буквы и знаки, те же варианты букв с укоро­ченными штамбами. Оба известных теперь эк­земпляра печатных "казанских тетрадей" иден­тичны по содержанию канона и стихиры служ­бы явлению Казанской иконы, по началу и концу всех полос, но представляют два совер­шенно самостоятельных издания. Во-первых, набор практически всех строк внутри полос С и К различен; во-вторых, в Л* добавлены сведе­ния, помогающие людям, ведущим службу: на­пример, приведены начала "подобное", в конце текста указано не только "Славословие", но и "Отпуск". Если С напечатано достаточно не­брежно, то некоторых, явно видных в нем ти­пографских погрешностей, в jî" нет совсем, или же их гораздо меньше. Например, в К мало отмарок пробельного материала. Однако в К, в отличие от С, пожалуй, нет ни одной полосы с умелой выключкой строк. По правой стороне полос строки постоянно различаются по длине, нередко весьма существенно - до 20 мм.

Постраничная сверка С и К показала зна­чительные и повсеместные расхождения в орфо­графии набора строчных и надстрочных знаков, употребления киновари, несовпадение многочис­ленных ошибок. Если в С большинство слов разделено, то в К разделение на слова в строке отсутствует. Буквы в К нередко плохо пропеча­таны, что создает иллюзию необъяснимых оши­бок.

Наиболее же существенное отличие Km С состоит в том, что в нем мы находим три инициала в тех местах, где в первом издании были ломбарды, в К не применяющиеся. Ини­циалы "И", "Б" и "П" начинают паремийные чтения Службы (л.4об., 5об. и 6). Первые два инициала значительно выходят за линию набора, особенно "И", который поэтому при обрезке полей утратил левую половину штамба. Иници­ал "П", напротив, почти не выступает за край полосы: для его постановки три строки (5-7) укорочены на 7 букв, и буквица красиво и грамотно "уравновешана" на странице.

Инициалы К - еще одна неожиданность, свидетельствующая, что в истории анонимной типографии остается достаточно белых пятен. Таких инициалов нет ни в известной нам части Триоди Цветной, ни в других безвыходных из­даниях. Инициалы второго казанского издания выполнены в чисто неовизантийском стиле ("И" и "П" с построением вертикалей из "суставчатых" элементов, "Б" - с элементами плетения, со стилизованными растительными отростками). Этот стиль характерен для руко­писей XI-XII веков - достаточно близкие анало­гии инициалам казанского экземпляра обнару­живаются в греческих рукописях этого време­ни13 в орнаментике русской рукописной книги неовизантийский стиль известен с рубежа XIV-XV веков.14 Но особенно широко он распростра­нился с последней четверти XV столетия. В XVI веке этот стиль сосуществует со старопе­чатным, получившим распространение в Мос­ковской Руси, как известно, еще до начала книгопечатания15. Однако примеров использова­ния этого стиля, кроме инициалов казанского экземпляра, для оформления печатной книги в восточно-славянской типографской практике не­известно. Определенную аналогию составляет применение в изданиях 1550-1560-х годов, тоже в очень ограниченных масштабах, инициалов другого стиля, связанного также с более ранней рукописной традицией - плетеного балканского (плетеные инициалы "В" в анонимной Триоди Цветной, широкошрифтных Евангелии и Псал­тыри, наконец, в заблудовском издании Учи­тельного Евангелия 1568 г.). Похоже, что по­пытки применения орнаментики, связанной с рукописной книгой, в московских и генетиче­ски связанных с ними изданиях ограничивают­ся начальным периодом книгопечатания, и это тоже свидетельствует в пользу принадлежности инициалов казанского экземпляра первоначаль­ному оснащению анонимной типографии. Хотя экземпляр К и имеет последний лист отпечатанного текста, не имея при этом начального, судя по знакам филиграней и техно­логии печати, после него обязательно должен был быть (как это отмечено и для С ) еще один - 30-ый лист, скорее всего, пустой. Воз­действие тиражируемых здесь текстов не пред­полагало и не нуждалось в подчеркивании ав­торитета типографии, да у казанской печатни его, очевидно, пока и не было. Не было также, если судить по традиции "анонимной" печати, представления о какой-то особой ответственно­сти печатника, отличной от ответственности книгописца, достаточно редко завершающего книгу сведениями о себе. Конечно нельзя пол­ностью отрицать и возможность наличия на этом листе, отсутствующем в обоих экземпля­рах, краткой молитвы, извинения в погрешно­стях и даже выходных сведений.

Вопрос о датировке второго издания может быть решен как и для первого, в основном пу­тем анализа филиграней использованной бума­ги.

К состоит из 5 тетрадей: первые три по во­семь листов каждая, четвертая - из четырех, а последняя - минимум из двух. Этот несколько необычный состав тетрадей подтверждается единством филиграней на листах 3 и б, 10 и 15, 12 и 13, 18 и 23, 19 и 22, 25 и 28. Фрагмент знака на листе 8 очевидно имел про­должение на утраченном первом листе.

На сохранившихся 28 листах издания про­сматриваются фрагменты трех различных фили­граней: одна из них в известных справочниках не обнаружена, зато две другие - "Ветка с же­лудями" и Польский герб "Любя" - датируются в разных альбомах16, фактически, одинаково -1595 и 1596 годами. Нет никаких оснований относить издание К ко времени позднее дат филиграней, апеллируя к возможной залежен-ности бумаги. Напротив, редкое совпадение ва­риантов знаков и "единодушие" справочников в их датировке, равно как и особенности печати, не позволяют отнести i* даже к самому началу XVII века, но вполне соответствуют второй по­ловине 90-х годов XVI века.17

Такая датировка прекрасно укладывается в хронологические рамки, диктуемые свидетельст­вами описи Сольвычегодского Благовещенского собора.

Служба открывает конволют, в котором за нею следует Сказание ("Слово") о явлении Ка­занской иконы, составленный в 1594 году ми­трополитом Гермогеном, службы Прокопию и Иоанну Устюжскому, их жития и чудеса, Ру­кописная часть сборника-конволюта (всего в нем 190 л.) написана разными почерками на различной бумаге рубежа XVI-XVII веков, но преимущественно уже начала XVII века. Дока­зательно говорить о создании конволюта можно только для XVIII века, но скорее оно произош­ло значительно раньше, еще в XVII столетии. В книге утрачены переплетные листы, сорвана обклейка крышек, т.е. пострадали все те места, где обычно располагаются записи и пометы, проливающие свет на историю кодекса. Не из­вестно ни происхождение книги, ни время ее поступления в музей, ориентироваться прихо­дится только на сохранившиеся записи и поме­ты.

На 1-8 листах конволюта (2-9 листы перво­начального счета "тетрадей") сохранилась напи­санная достаточно индивидуальной скорописью владельческая запись XVII века. Текст гласит: "Книга Лужецкого монастыря что в Можайске". По палеографическим приметам запись можно датировать последней четвертью или концом XVII века.18 Сколь скоро после выхода в свет тетради достигли Можайска, сказать трудно. В издании имеется также несомненный, хотя и косвенный след того, что какое-то время спустя после выхода книга снова находилась в типо­графии (неясно лишь - в Казани или же в Мо­скве и сколь долго) - начиная с оборота 15 листа в К внесены многочисленные типограф­ские исправления.

Относительно времени разметки могут быть два по сути равноправных предположения. Пер­вое - экземпляр J служил оригиналом для под­готовки третьего отдельного издания службы в Казани, недошедшего до нас, либо неосуществ­ленного. Второе - сохранившийся экземпляр К послужил оригиналом для набора текста служ­бы в Минее 1629 года, изданной в Москве.

О судьбе всего конволюта в XVIII веке по­зволяют сделать предположения пробы пера на обороте 125 листа. Они написаны двумя или тремя почерками середины XVIII столетия и принадлежат по содержанию к числу широко распространенных и употребительных читатель­ских приписок XVII-XVIII веков, но одна из них гласит: "Копия. Школ и типографии про­тектор". Почти невозможно представить, чтобы в это время подобная явно пробная запись мог­ла быть сделана кем-либо, кроме лица связан­ного с типографией или со Славяно-греко-латинской академией, располагавшейся в Заи-коноспасском монастыре, по соседству с Сино­дальной типографией (бывшим Печатным дво­ром). Запись не могла быть сделана ранее 1721 года, когда в связи с передачей типографии и школ была учреждена должность их протекто-ра.19

Возможно, что косвенно проба пера объяс­няет время и обстоятельства возвращения эк­земпляра печатной Службы в Казань. Известно, что собрание, в котором хранится конволют со Службой, составлено из книг монастырских библиотек Казанской епархии. Между тем, в третьей четверти XVIII века по меньшей мере двое из префектов академии стали настоятеля­ми казанских монастырей: Геннадий Халчинский (или Халчковский) - Вознесенской Сед-миозерной пустыни в 1760-х годах (в 1764-1765 гг. он был архимандритом Раифской пустыни20 и Иероним Формаковский - Казанского Спасо-Преображенского монастыря в 1766 году (в 1767-1770 гг. архимандрит Свияжского Богоро-дицкого монастыря21). С кем-то из них или их свиты книга могла проделать путь от Москвы до Казани.

Сопоставление двух изданий Службы Казан­ской иконе, вышедших с хронологическим раз­рывом около десятилетия, наглядно убеждает в том, что они печатались разными мастерами. Прежде всего на это указывают различия в технических приемах и неоднородность типо­графских погрешностей. Невозможно себе пред­ставить, чтобы печатник С, научившись ко вто­рому изданию решать проблему отмарок про­бельного материала, одновременно разучился выключке строк - приему, которым в первом издании он владел профессионально.

Безымянностью своих мастеров казанская типография вновь перекликается (треть века спустя) с первой (первыми?) московской, так же "анонимной" печатнями.

За полудетективными перипетиями выясне­ние обстоятельств деятельности загадочной ти­пографии и розыска уникальных в полном смысле экземпляров ее продукции нетрудно упустить из виду беспрецедентный для раннего времени характер найденного издания. Общеиз­вестно, что продукция российских печатников до второй четверти XVII века состояла, факти­чески, из литургических книг. В этом смысле казанские издания находятся вполне в русле традиции. Однако практика издания отдельной службы святому или чудотворной иконе совер­шенно не типична для XVI и даже XVII веков. Ни одна из чтимых святынь Московского цар­ства, включая главную, чудотворный Владимир­ский образ Богоматери не удостоилась такой чести. Единственный аналог казанскому изда­нию - служба в честь принесения в Москву од­ной из главных христианских святынь - ризы Господней, напечатанная в Москве в 1625 го­ду.22 Этот пример как нельзя лучше подчерки­вает значение, которое в XVI веке придавалось Казанской иконе. Кстати, это единственный памятник русской гимнографии до XVII столе­тия, который не имеет сколько-нибудь заметной рукописной традиции, предшествующей изда­нию.

Вопрос об авторстве службы остается от­крытым. Естественно, хотелось бы считать ее создателем патриарха Гермогена, чья жизнь и судьба теснейшим образом связаны с этой чудо­творной иконой, написавшего в 1594 году "Сказание о явлении и чудесах Казанского об­раза". Однако нельзя не заметить существенной разницы между Службой и Сказанием. Даже слава патриарха Гермогена как мученика за ве­ру и оплот церкви и государства в Смутное время не породила у его младших современни­ков стремления связать Службу с его именем.

Но если сомнения могут возникать относи­тельно авторства службы, то инициатива ее из­дания безусловно, принадлежит первому казан­скому митрополиту23.

Даже беглое обращение к тексту Службы, особенно в печатном виде, вновь заставляет вспомнить о судьбе и связях казанской типо­графии. Как и печатня, Служба в определенном смысле принадлежит двум эпохам, она также тесно связана с событиями середины XVI века - присоединением Казанского ханства.

Ключ к пониманию этого дает выбор паре-мийных чтений. Первое, взято из главы 28 Книги Бытия, в которой Иакову дается обето­вание: "И будет семя твое, яко песок земный, и распространится до моря". Второе чтение взято из главы 43 Книги пророка Иезекииля и еще более четко формулирует идею, ибо в нем идет речь "о вратах святых внешних, зрящих на Восток". Совершенно очевидно как должна была восприниматься и воспринималась в ре­альности Служба в самой Казани, да и во всей России в годы, когда присоединение народов, живущих на Востоке, и их христианизация были целью как государства, так и церкви. Если добавить к этому, что в песнопениях службы новоявленная икона сравнивается со скинией Моисея, а значение ее для христиан определяется даже "паче" ковчега Завета, то становятся абсолютно ясными и цель выбора и смысл ветхозаветных чтений, которые опреде­ляли, освящали политическое и конфессиональ­ное движение на Восток, обеспечивали ему за­ступничество и поддержку Богоматери. Все это вместе взятое и сделало Казанскую икону Бо­гоматери одной из важнейших российских свя­тынь.

Издание службы Казанской иконе знаменует этап упрочения ее культа в качестве общегосу­дарственной святыни. Другой составляющей этого процесса явилось распространение по Руси многочисленных списков новоявленного образа и прославление некоторых из них, в свою оче­редь, в качестве чудотворных, уже в 1580-х годах (случай в истории чудотворных икон в России также беспрецедентный). Роль общерос­сийского палладиума была уготована Казанской иконе задолго до создания Второго ополчения. Только дополнительным стимулом широкого прославления иконы в 1612 году явилось то обстоятельство, что образ оказался единственной святыней такого масштаба на территории, не контролируемой интервентами.

Трудно сказать, продолжалось ли книгопе­чатание в Казани позднее. Исследователи, пи­савшие о "казанских тетрадях", высказывали мнение, что продукция местного печатного дво­ра, в том случае, если она существовала, огра­ничивалась малообъемными изданиями, не до-шедшими до нашего времени24.

Но как бы то ни было, именно личность Гермогена, фактически всю жизнь прожившего в Казани, активного духовного учителя и пас­тыря, позволяет предполагать, что едва ли дея­тельность казанской друкарни ограничивалась только изданием Службы новообретенной иконе. Если бы это было так, то едва ли бы было не­обходимо приписывать место печати к указа­нию о вкладе "тетрадей" в Соль-Вычегодский монастырь. Скорее всего, известными и исчез­нувшими сегодня изданиями типографии могли быть книги, используемые для обучения грамо­те и вере, столь необходимыми прежде всего для миссионерской деятельности во вновь обре­тенных землях - Азбуки и Часовники, даже более поздние издания которых почти целиком поглотило время. Казанские печатные книги были предназначены и, очевидно, почти все уходили через "восточные врата" государства далее на Восток.

I. Конволют - сборник, составленный из ранее самостоятельно изданных произведений печати (или рукописей), переплетенных в один том.
II. Стихира - похвальный тропарь, на утрени и вечерни.
III. Для краткости в дальнейшем будем именовать эти издания по месту хранения экземпляров, как К и С.

 

Примечания

1. Поздеева И. Исторические судьбы дониконовской московской печати // Книга: исследова­ния и материалы.-Спб.,М., 1994.-С. 107.

2. Каратаев И. Описание славяно-русских книг, напечатанных кирилловскими буквами. Т.1. С 1491 по 1652 г.-Спб.,1883.-№ 69.-С.153.

3. Каратаев И. Указ. соч.-№ 70.-С. 156; Горфункель А. Каталог книг кирилловской печати XVI-XVII вв.-Л., 1970.

4. Румянцев В. Сборник памятников, относящихся до книгопечатания в России.-М., 1872.-Вып.1.-С.56.

5. Зернова А. Памятник Нижегородской печати 1613 г. // Сборник Публичной библиотеки СССРим.В.И.Ленина.-М.,1928.-Т.1.-С61.

6. В издании вместо "человека" - ошибочно "сына". Эту ошибку повторяют и исследователи, знакомые с описью по публикации: Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский

Благовещенский собор по надписям на них. С приложением соборной описи 1579 г.-Спб.,1886.-С52.

7. Немировский Е. Заметки о славянском старопечатании // Книга и гравюра.-М.,1972.-С105-106; см. так же: Рогов А. Книгопечатание // Очерки русской культуры XVII в.-М.,1979.-4.2.-С. 157-158; Искусство Татарии.-М.,1987.-С.178. Червонная С, не приводя дополнительных ар­гументов, датирует "тетради" ок.1579 г. Принимая 1579 г. в качестве возможной нижней даты издания. Следует напомнить, что явление Казанской иконы произошло 9 июля 1579 г., ранее этого времени службу начать печатать не могли.

8. РоговА. Указ. соч.-С.157-158.

9. Горский А., Невоструев К. Описание славянских рукописей Московской Синодальной (патриаршей) библиотеки.-М.,1862.-Отд.П.-Ч.З.-№ 234.-С.134.

10. Бударагин В. Фрагмент утраченного безвыходного издания Триоди Цветной в рукописи XVI в. // ТОДРЛ.-Спб.,1993.-Т.48.-С.271-276.

11. Невоструев К. Список с писцовых книг по городу Казани с уездом.-Казань,1877.

12. Впервые о сборнике упомянул в печати А.И.Рогов, работавший с рукописями этого собра­ния в конце 1950-х гг. Но он не обратил внимание на дефектный печатный текст в начале книги, ограничившись указанием на входящие в кодекс рукописное Сказание о Казанской иконе и житие Прокопия Устюжского (см.: Рогов А.И. Русские рукописи государственного му­зея Татарской АССР в Казани // Археографический ежегодник за 1959 г.-М.,1960.-С312).

13. Ср., например, инициал "Д" в греческом Евангелии XI в. из библиотеки Рыльского мона­стыря, № 8 (Джурова А. 1000 години българская ръкописна книга.-София, 1982.-Табл. XV,-№ 231). См. так же: Неволин Ю.А. Описание украшений южнославянских и древнерусских иллю­минированных рукописей по XVI в. включительно // Методическое пособие по описанию сла­вяно-русских рукописей для Сводного каталога.

14. См.: Костюхина Л.М. Неовизантийский орнамент // Древнерусское искусство: Рукописная книга.-М., 1974.-С.265-295.

15. См.: Зацепина Е.В. К вопросу о происхождении старопечатного орнамента // У истоков русского книгопечатания...-С.101-154; Немировский Е. Возникновение...-С.112-144; Дианова И.В. Старопечатный орнамент // Древнерусское искусство...-С.296-335.

16. Laucevicius E. Paper in Lithuania in XV-XVIII centuries.-Vilnus, 1967.-№ 647 (1750-1752); Briquet CM. Les filigranes.-1907.-№ 9698 (Оснабрюк); тамже.-№ 7439, 7439; Каманш I., ВгтвицкаО. Водятзнакина nanepi украшськихдокуметгв.-Кшв, 1923.-№ 70; Мацюк О.Я. Патр та фшграш на украшських землях (XVI - початок XX ст.).-Кшв,1974.-№ 308; там же.-№ 12.-С.29.

17. К этой датировке присоединились и А.А.Гусева, которую авторы искренне благодарят за консультацию.

18. См. такие начерки у Сильвестра Медведева (1685 г.): Протасьева Т.Н. Описание рукописей Синодального собрания (не вошедших в описание А.В.Горского и К.И.Новоструева).-М.,1973.-Ч.П (№№ 820-1051).-С155.

19. Смирнов С. История Московской славяно-греко-латинской Академии.-М., 1855.-С.87.

20. Строев П.М. Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви.-Спб., 1877.-Стлб.304, 300.

21.Тамже.-Стлб.295, 292.

22. См. Поздеева И.В. Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора. Перв. пол. XVII в.-М.,1986.-№ 27.

23. Символично, что одной из последних грамот патриарха Гермогена была грамота от 28 июня 1610 года, разрешавшая спор между ярославцами и романовцами по поводу того, где должен находиться чудотворный список Казанской иконы (так называемая Казанская-Ярославская), прославившийся еще в 1588 г., но особенно в 1610 г. при защите Ярославля от тушинцев (см.: Турилов А.А. Малоизвестные памятники литературы ярославской XIV - начала XVIII вв. (Сказания о ярославских иконах) // Археографический ежегодник за 1974 г.-М.,1975.-С173-174.

24. Немировский Е.Л.Заметки...-С.105-106; Рогов А.И. Книгопечатание...-С.158.

 

Ирина Поздеева,

доктор исторических наук,

Анатолий Турилов,

кандидат исторических наук