2000 3/4

«Вредитель из КГПИ»

Казанский   государственный   педагогический институт (КГПИ) в 1920-30-е годы оказался в очень трудном положении.  Он был объявлен   «гнездом  контрреволюции,  национа­лизма, врагов Советской власти». Многие со­трудники КГПИ: ректора, секретари парткома, работники  деканатов,   преподаватели  и  даже студенты подвергались жесточайшим репрессиям. Среди них - всемирно известный ученый педагог, энциклопедист Галимжан Шараф.

Несмотря на трудности тех лет, Г.Шараф развернул успешную научно-педагогическую деятельность. В середине 1930-х годов руководство университета и широкая научная общест­венность поддержали идею присвоения ему без защиты диссертации, по совокупности работ, докторской степени. Были получены отзывы крупных ученых-академиков и научных учреж­дений в поддержку Г.Шарафа, однако его дело застряло в Москве в ВАКе,

Начались всевозможные придирки к дея­тельности Г.Шарафа. К этому времени были арестованы все его братья1. В показаниях аре­стованных Г.Шараф обычно проходил как «буржуазный националист», который был чле­ном национального собрания, организатором «Идель-Урал штата» и т.д. Благодаря своей ос­торожности ему удалось продержаться вплоть до начала большого террора в Татарии.

Прямая угроза появилась 16 февраля 1937 года, когда было принято постановление ОК ВКП(б) «О состоянии партийно-политической работы в КГПИ», где говорилось, что «парторганизация КГПИ не извлекла уроков из фактов разоблачения контрреволюционных троцкистов и буржуазных националистов подвя­завшихся в институте на протяжении ряда лет (Эльвов2, Атнагулов3, Фаридова4 и др.). И не выполнила неоднократных указаний ОК ВКП(б) о повышении большевистской бдительности и понятия всей партийной работы.

Отсутствие большевистской самокритики в парторганизации КГПИ облегчало троцкистам, националистическим элементам, стоявшим во главе института (Биктагиров3, Юсупов, Касы­мов6) вести свою подрывную работу.

В силу безответственности и бесконтрольно­сти, существовавших в организации учебного процесса, имел место ряд грубейших извраще­ний в преподавании истории и литературы».

Это постановление было обсуждено коллек­тивом КГПИ на общем закрытом собрании коммунистов и беспартийных 20 февраля 1937 года. На собрании присутствовали секретарь по идеологии Татарского обкома партии Г.Мухаметзянов7 и заведующий отделом по ву­зам Л.Пинхасик8. Последний и сделал доклад на тему «Итоги и решения пленума ОК ВКП(б) по нашей организации». Собрание проходило под впечатлением пленума ОК ВКП(б) и высту­плений там А.Лепы9, который отмечал, что в Татарии целая группа эсеров вела подрывную деятельность, возглавлял которую директор пе­дагогического института Касымов и его помощ­ник Атнагулов. Якобы они называли себя «левыми» националистами.

В прениях выступали 14 человек. Все вы­ступления носили критический характер. У всех на устах было: националист, вредитель, контрреволюционер, не бдительный и т.д. Исто­рик Е.И.Устюжанин, например, сказал, что «у нас работали классовые враги, которые теперь разоблачены». Причину этого он видел в отсут­ствии бдительности10. В числе этих врагов был назван и Галимжан Шараф, лекции его объяв­лены «ненадежными».

По иронии судьбы в этот же день, т.е. 20 февраля, Галимжан Шараф сделал большой на­учно-педагогический доклад о грамотности сту­дентов КГПИ. Им были выдвинуты и конкрет­ные предложения по коренному пересмотру де­ла подготовки кадров-учителей11. Никто не воз­ражал предложениям Г.Шарафа, но буквально на другой день на его лекции появился пред­ставитель деканата и партбюро, который сделал вывод о том, что лектор использует на лекциях запрещенные методы (диктует отдельные поло­жения. - Р.В.).

Ясно, что дело было ле в запрещенных ме­тодах, а в том, что в КГПИ, где была развер­нута кампания по разоблачению врагов народа, полным ходом шла чистка.

Галимжан Шараф не считал себя препода­вателем, который не мог бы допустить какие-либо упущения в процессе преподавания. Нет, как истинный ученый он был самокритичен, Это хорошо видно из его слов: «Ввиду методо­логического характера некоторых руководимых мною курсов (общее языковедение), а также ввиду крайне слабой марксистской разработан­ности очень многих основных проблем языкове­дения, подобные ошибки весьма возможны, тем более, что я в последние 4-5 лет веду большую исследовательскую работу над последовательным и систематическим применением теории истори­ческого материализма в области языкознания, а окончательные результаты своих исследований по мере сил стараюсь отражать на своих лек­циях. Когда же впервые разрабатываются но­вые вопросы, всегда возможны ошибки, усколь­зающие от внимания самого исследователя. Тем более мне интересно узнать какие конкретные ошибки, допущенные мною на лекциях, имело ввиду Бюро ОК в своем историческом для КГПИ постановлении»12.

 Вот в таких создавшихся условиях Галимжан Шараф искал выход. Он неоднократно обращался   в  руководство   КГПИ   и,   наконец, решился на отчаянный шаг - обратиться к руководству обкома партии, к секретарю по идеологии Мухаметзянову, заведующему отдела по вузам Пинхасику. Эти документы публикуются впервые.  Они представляют большой интерес для изучения истории КГПИ, истории Татарстана и  истории репрессий  в Татарстане в 1920-1930-е годы, положения интеллигенции в условиях тоталитарного режима.

 

Примечания:

1. Характеристика братьев Шараф дана в рапорте от 5 марта 1923 года, направлен­ном Бузулукову. См.: Валеев Р.К. Фаќига.-Казань,1996.

2. Эльвов Николай Наумович (1901-1937), профессор истории ряда вузов г.Казани, репрессирован в 1935 г.

3. Атнагулов Салахетдин Садреевич (1893-1937), политический деятель, публицист, писатель. Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.

4. Фаридова (Рахматуллина) Мухтарама Ахметовна (1901-1976), аспирантка Казан­ского пединститута, репрессирована в 1937 г.

5. Биктагиров Аскор Тагирович  (1904-1937),   2-й  секретарь  Казанского  горкома ВКП(б), репрессирован в 1936 г.

6. Касымов Газили Касымович (1891-1937), ректор Казанского пединститута, ре­прессирован в 1937 г.

7. Мухаметзянов Галим Мухаметзянович (1908-1938), 2-й секретарь Татарского об­кома ВКП(б), репрессирован в 1937 г.

8. Пинхасик Лазарь Соломонович (1903-1938), зав. отделом школ и науки Татар­ского обкома ВКП(б), репрессирован в 1937 г.

9. Лепа Альфред Карлович (1896-1937), секретарь Татарского обкома ВКП(б), ре­прессирован в 1937 г.

10. ЦГА ИПД РТ. Ф.15. Оп.З. Д.172. Л.172.

11. Валеев Р. Фаќига.-Казань, 1996.-С. 182-187.

12. ЦГА ИПД РТ.Ф.15. Оп.З. Д.172. Л.172.

 

Рапорт

Заки Валидова1 тов.Бузулукову с характеристиками братьев Шараф и Ахметзяна Мустафина2

Совершенно секретно

5 марта 1923 г. г.Казань

 

Характеристика братьев Шараф: Салахутдина (Шигабутдина. Доносчик сделал ошибку. - Р.В.), Бурганетдина, Шагара, Гильмутдина, Галимзяна, а также Ахметзяна Мустафина.

Связи мои с братьями Шараф и Ахметзяном Мустафиным начались еще давно, в пору моего детства, когда мне было около 7-8 лет.

В те времена, т.е. в дни моего отдаленного детства, приблизительно лет 20 тому назад, казанские татары, большей частью представители, конечно, так называемого ученого мира татар, из духовно-педагогического персона­ла, а также и отдельные представители тогдашней учащейся молодежи решили обновить тат[арские] медресе (мулла), выжить окончательно старые методы преподавания и вводить взамен их новые. Во главе такого движе­ния-обновления стоял покойный мулла (бывший муфтий Галимжан аль-Баруди Галиев3). См. мой рапорт от 27. 02. 1923 г. за № 7.

 Эта пора (эпоха), известная среди татар всей России под названием «начало обновленного преподавания в медресе (школах) «Зядия укыту», т.е. преподавание-обучение по-новому.

Приблизительно к этому времени и относятся другие «новшества», поя­вившиеся в жизни татар: тяга молодежи к европейским (русским) модам, начало татарской сцены, уход известного процента татарской молодежи в русские средние и высшие учебные заведения.

Будучи отдан на обучение в медресе Галиеву я сразу очутился в среде влияния указанных выше течений под обязательным и непосредственным руководством самого муллы Галимжана аль-Баруди Галиева и видных его педагогов, они же Шагар Шараф, Рахим Ханадиев и др.

С этого времени и начинается и мое некоторое представление о братьях Шараф, А.Мустафине и прочих.

Ш.Шараф будучи молодым преподавателем в указанном медресе по II отделению под названием «Рутдия» одновременно сам, как преемник мул­лы, бывал на уроках последнего. Помню Ш.Шагара и теперь, как одного из усердных «обновителей» медресе, принесшего, конечно, не мало пользы в этой области начинаниям покойного муллы Галимжана аль-Баруди Га­лиева.

Ш.Шараф с течением времени становится на более твердую почву своей карьеры; будучи назначен на должность «муддарисом» (ректор) наравне с «муддарисом» Ахметзяном Мустафиным, Ш.Шараф является в сфере влияния школы (медресе) Галиева - одним из популярнейших и ученых деятелей этой единственной по всей России высшей духовной светской «обновленной школы».

В годы ссылки муллы Галимжана аль-Баруди Галиева, бывшего во вре­мена царизма за пантюркистскую идеологию, отбывшего эту ссылку в Кон­стантинополе (Турции) за границей, Шагар Шараф и Ахметзян Мустафин остаются единственными заменителями муллы Галиева и видными его учениками в деле продолжения мысли своего учителя.

Необходимо здесь пояснить, что идеология панисламизма и пантюр­кизма, бывшая среди тюрко-татар всей России с давних времен и не су­мевшая поставить себя в определенных формах движения мыслей благода­ря отсталости народа, во-первых, благодаря отсутствию хорошо организо­ванных школ (медресе), во-вторых, эта идея оставалась только в весьма уз­ко-обывательской форме, не проявляя никаких особенных разностей в этом направлении.

Но совершенно другое получилось, когда дело принял мулла Галимжан аль-Баруди Галиев, его современники и ученики: Ахметзян Мустафин, Шагар Шараф и много других деятелей-мыслителей, бывших как в Каза­ни, так и в других видных мусульманских центрах России: Оренбурге, Уфе и прочих.

К одному из них отношу одного из Шараф: Бурганетдин Шараф или просто Бурган Шараф - бывший редактор-издатель газеты «Вакыт» в Орен­бурге и ответственный] редактор этой газеты Фатих Каримов, немало спо­собствовавшие привитию тюрко-исламской идеологии путем печатного сло­ва (газеты) Оренбургского края и создавшие определенный вес к личности муллы Г.аль-Баруди Галиева в связи с назначением его Всероссийским Ду­ховником (муфтием).

Со временем, по возвращении из ссылки из-за границы муллу Галимзяна аль-Баруди Галиева посетили вдохновители этой идеологии, встав на весьма основательную почву и приняв нравственную силу, могущество, на­считывая в своих рядах уже не одну сотню приверженцев, издавая на тюрко-татарском языке множество литературы, газет и журналов, уже начали принимать все более и более форму и силу.

Вот приблизительно в эту пору я начинаю иметь представление о других братьях Шараф.

Гильмутдин Шараф, будучи также весьма образованным молодым пред­ставителем фамилии Шараф, отдан весь книжно-издательскому делу, со­стоит чином пайщиком изданий (одно из них товарищество «Магариф». См. мой рапорт от 27 февраля 1923 г. № 7).

Проявляя необыкновенные способности и знания в этом деле Гильмут­дин Шараф состоял сотрудником также и многих периодических изданий, газет. С течением времени работа на месте бесконкурентном и модном соз­дали для этого Гильмутдина Шарафа также и другие положительные сто­роны своего предприятия, становясь все более и более самостоятельным в области материальной, в настоящее время его можно уже видеть в полном смысле слова «книжным нэпманом».

Самый младший, Галимзян Шараф, получил образование несколько иное (классическое) - Казанское первое реальное училище и какой-то ин­ститут в Питере, полагаю, что [он] вовлечен в работу панисламистов: онкак самый младший из братьев-деятелей был учеником и студентом, но всеже, думаю, что и этот не чужд пантюркистскому влиянию. Во времена из­вестного Вошуро в Казани (Керенщина), когда различные комиссии этогоВошуро готовились к обновлению «Урало-Волжских штатов» [...], этот Ша­раф Галимзян работал в одной из них.

Что же касается Салахутдина (Шигабетдина. - Р.В.), то о последнем не сумею дать что-либо: с ним я встречался весьма редко и о нем знаю очень мало, так как С.Ш. (Ш.Ш. - Р.В.) не покинул родину-деревню [...], остава­ясь [в] таковой (лишь только земледельцем-крестьянином), но все же пом­ню, что и этот С.Ш. (Ш.Ш. - Р.В.) весьма начитанный мусульманский че­ловек.

Заключение: из всех братьев Шараф самый видный, энергичный и по­пулярный во многих отношениях по своей определенно-строгой панислами-стской идеологии это Шагар Шараф, видное место занимает после него Бурган Шараф, третье - Гильмутдин Шараф и Галимзян Шараф, а послед­нее, пятое, Салахутдин (Шигабутдин. - Р.В.) Шараф.

Что же касается Ахметзяна Мустафина, то таковой, как видно из пер­вой половины настоящего рапорта, занимает положение и все такой же, как и Шагар Шараф, с которым и состоит в компании на службе в одном и том же приходе - белой мечети № 5. Оба являются муллами бывшей Галиевской мечети (№ 5).

Бурган Шараф в настоящее время находится в Оренбурге, но неизвестно пока, что он из себя представляет там. Гильмутдин Шараф и Галимзян Шараф: первый работает на издателей, а также и посредник по коммерче­ским делам, а второй в главном управлении Татстройбюро, а также по [...] тат[арского] языка (комиссар при ЦИК).


Архив КГБ РТ. Д. 2-3884. Депо Бургана Шарафа. Л.3-5.

 

Письмо доцента КГПИ Г.Шараф секретарю Татарского обкома

ВКП(б) Г.Мухаметзянову

8 марта 1937 г.

Глубокоуважаемый тов. Мухаметзянов!

Постановление Бюро обкома о пединституте и ваше личное выступление на собрании парторганизации института призывают коммунистов и беспар­тийных к развертыванию беспощадной большевистской критики и само­критики, не взирая на лица всех действительных ненормальностей в работе института, и указывают на недопустимость зажима самокритики.

При сем я посылаю вам два материала, содержание которых, как мне казалось, представляет некоторый интерес с точки зрения состояния дела в КГПИ не только до постановления Бюро обкома, но и после него.

Один из них представляет содержание одного моего выступления по по­воду крайне неблагополучного состояния в КГПИ дела борьбы за грамот­ность студентов, будущих педагогов**. Этот материал я представляю в ОК ввиду того, что несколько месяцев тому назад я слышал на одном из соб­раний от бывшего директора КГПИ Касимова о том, что тов. Лепа даже лично интересовался состоянием дела борьбы за грамотность студентов в нашем вузе.

Второй материал представляет копию моего заявления новому секрета­рю парторганизации КГПИ о весьма своеобразном результате указанного выше выступления лично для меня. Этот материал как будто говорит о том, что еще и теперь после постановления Бюро ОК у некоторых руково­дящих работников КГПИ критика и самокритика не пользуются почетом.

Может быть, вы поручите кому-либо прочитать эти материалы и доло­жить вам о них.

С приветом доц[ент] КГПИ Г.Шараф.

ЦГА ИПД РТ. Ф.1146. Оп.1. Д.86. Л.125.

 

Письмо

доцента КГПИ Г.Шараф заведующему отделом школ и науки

Татарского обкома ВКП(б) Л.Пинхасику

9 ноября 1936 г.

Многоуважаемый тов.Пинхасик.

Прежде всего, извиняюсь, что обращаюсь к Вам за консультацией по частному вопросу, хотя имеющему, может быть, и некоторое принципи­альное значение.

Вопрос в следующем. Для напечатания в научно-исследовательском сборнике КГПИ еще в конце прошлого года мною представлена была ис­следовательская работа под названием «Обзор развития фонетической структуры татарского языка за годы диктатуры пролетариата». Работа на русском языке, около 5 печатных листов (115 стр. в рукописи), включает в себя значительный раздел по общеметодологическим вопросам с постанов­кой ряда общелингвистических проблем на основании данного конкретного исследования. Работа написана была, базируясь на длительной (более 15 лет) исследовательской и педагогической работе авторов над вопросами фо­нетики тат[арского] языка с использованием части фактических материа­лов (т.е. записанных текстов) экспедиции по изучению языка рабочих и колхозников (1934-1935 гг.).

Окончание этой работы в первой редакции совпало с периодом предос­тавления вузами в центр для утверждения научных работников, имеющих значительное количество печатных трудов, в ученых степенях. В связи с этим эту работу, совместно со многими печатными другими неизданными моими трудами, просматривали и дали о них отзывы ряд крупнейших лин­гвистов (один из этих отзывов, академика А.Н.Самойловича4, при сем при­лагается). Кроме того по моей просьбе просматривали эту работу и ряд фи­лософов г.Казани (т.т. Аптекаев, Пронин и др.), указаниями которых я воспользовался для дальнейшего усовершенствования своей работы по ме­тодологическим моментам. Наконец, эта работа была набрана в типогра­фии, я провел авторскую корректуру, некоторые листы были уже подписа­ны к печати.

Вдруг 3 ноября с.г. директор КГПИ тов.Касымов (он же редактор на­учного] педагогического] сборника) мне сообщает, что с этой статьи при­дется снять мою подпись и выпустить ее под общей маркой экспедиции в качестве коллективного труда ее участников. Я на это возразил, что работа эта как по характеру изложения, так и по фактическому исполнению ин­дивидуальная; никто из других сотрудников экспедиции в ее составлении не принимал непосредственного участия, во всех тех случаях, когда ис­пользованы в работе записи других лиц, они оговорены в самом исследова­нии; что экспедиция в качестве такового и вообще в качестве определенно­го коллектива уже больше года не функционирует; больше половины этой работы в последней редакции написаны мною за время, когда уже переста­ла существовать экспедиция в качестве определенной организации; что и в первой редакции, кроме общих выводов, она никогда не докладывалась коллективу экспедиции; что поскольку в работе много проблематических вопросов, выдвинутых для исследовательской дискуссии, то едва ли кол­лектив экспедиции согласился бы выпустить ее в качестве общепринятых официальных итогов, если бы даже эта экспедиция продолжала функцио­нировать и теперь. На это мне тов.Касымов сказал: «Значит ты против коллектива, против коллективного труда?» Далее он сказал, что иначе нельзя, предложение идет выше, соберем участвовавших тогда в экспеди­ции, прочитаете статью совместно, может быть внесут некоторые поправки, выпустим [ее] от имени экспедиции, иначе придется снять и исключить твою работу из сборника.

Последняя угроза хотя не улыбалась, но меня [не] так уже пугала, так как эта работа еще в рукописи была представлена в качестве моей исследо­вательской работы в свое время в АН СССР, в НК просвещения РСФСР и в ЦК нового алфавита в Москве; и работа вызвала значительный интерес у специалистов исследования и выдвинутых общих лингвистических про­блем, поэтому, может быть, не трудно было бы издать ее в Ленинграде или в Москве. В одно время, когда издание сборника КГПИ слишком долго за­держивалось, я даже обращался к тов.Касымову с просьбой возвратить ра­боту для посылки ее в издательство Академии наук и только по категори­ческому настоянию Касымова, я оставил ее для сборника КГПИ. Но по­скольку он сказал, что предложение о снятии моей подписи данной работы идет «свыше», то я просил у него дать время подумать по существу вопро­са. Поскольку мне не понятно, а директор не мог убедительно разъяснить мне почему это все делается, действительно ли тут какие-либо серьезные соображения и это предложение идет «свыше» (т.е. от ОК или других органов политического руководства) или это просто чья-нибудь интрига, мо­жет быть, даже направленная «к поднятию авторитета, оказавшимся троц­кистом, Атнагулова», числившегося официально главным научным кон­сультантом экспедиции, хотя и не проявившего какую-либо полезную дея­тельность в ней, то я решился обратиться к вам за советом, как быть: со­гласиться или нет на это весьма своеобразное предложение о снятии своей, могущей служить по своему объему и характеру научной, диссертации и особенно ценной для меня, поскольку из моих трудов (количество названий которых до 50-ти) именно в ней, как мне кажется, больше всего отражает­ся серьезнейшая работа над собой по овладению марксистской методологи­ей.

Я просил бы Вас сообщить Ваш ответ по телефону (мой квар[тирный] тел. № 7-74) или принять для личного выяснения вопроса. Причем сооб­щаю вперед, если подобное предложение действительно идет свыше и дей­ствительно имеются серьезные соображения, то я не возражаю против сня­тия своего имени со статьи, несмотря на то, что это обстоятельство поста­вило бы меня в весьма неловкое положение перед ленинградскими и мест­ными коллегами, которые по специальности знакомы с этой работой по ру­кописи, и перед Наркомпросом РСФСР, куда она представлена дирекцией КГПИ в качестве моей исследовательской работы.

На этом собственно можно было и закончить мое письмо. Но здесь, кстати, (в порядке информации) я упомянул другой весьма курьезный слу­чай, связанный с той же экспедицией и характеризующий отношение к ис­следовательской работе и авторскому праву. Весной 1935 г., когда ЦК но­вого алфавита требовал срочного представления итогов экспедиции, тов.Рамазанов5 просил меня, как закончившего первые итоги работы по порученной мне линии, прийти на помощь к двум бригадам экспедиции, руководившимся тов.Залялетдиновым6 и профессором] Фазлуллиным7. И я, воспользовавшись материалами этих бригад и другими данными, из­вестными мне, а также методологическими приемами, разработанными мною при работе по своему разделу, написал соответствующие очерки-итоги на русском языке и сдал их экспедиции.

Каково же было мое удивление, когда я в конце 1935 г. узнал, что один из написанных мною при этом очерков («Понимаемость современного та­тарского литературного языка рабочими и колхозниками»), рисующий ди­намику развития современного состояния проблем, связанных с этим во­просом, был использован профессором] Фазлуллиным без всякого на то права, в качестве своей (Фазлуллина) научно-исследовательской работы, при возбуждении ходатайства о присвоении ученой степени доктора лин­гвистических наук.

Профессор] Фазлуллин, пользуясь своим служебным положением в ка­честве декана литературно-лингвистического факультета и заведующего кафедрой татарского языка, совместно со своими некоторыми печатными работами и указанной выше, написанной мною работой, выдав ее за свою, использовал для собирания отзывов о моей научно-исследовательской ква­лификации, хотя он с этой работой и познакомился, то только через не­сколько месяцев после ее составления, перед самым возбуждением соответ­ствующего ходатайства. Причем во всех полученных им отзывах эта «его» работа считается как особо выдержанная в методологическом отношении и оригинальная по методике исследования. Профессор] Фазлуллин эту рабо­ту совместно с другими уже своими работами и отзывами о них послал в Москву среди материалов на утверждение в ученой степени доктора по та­тарскому и общему языкознанию. В Москве, как мне сообщил при личной беседе представитель Наркомпроса РСФСР, эта «его» работа квалифициро­вана так же, как высшая точка среди «научных трудов Фазлуллина». Вопрос получался тем более курьезным, что все печатные работы Фазлуллина написаны на татарском языке, а эта работа написана была мною на рус­ском языке. Таким образом, при прохождении вопросов о научной квали­фикации через соответствующие инстанции, если окажутся лица, не вла- | деющие тат[арским] языком, то о его (Фазлуллина) научной квалификации фактически могли судить лишь по работе, написанной совершенно другим лицом.

Когда сказанное стало мне известно, в целях предупреждения соответст­вующих государственных] органов от дальнейшего недоразумения, а также чтобы не оказаться на скамье подсудимых за соучастие в подобном деянии профессора] Фазлуллина, я сообщил лично об этом факте руководившему тогда ОК КГПИ т.Быкову, который обещал принять соответствующие меры и одновременно попросил меня никому об этом не говорить и не придавать вопрос огласке. Подчиняясь авторитету партийного товарища, руководив­шего этим делом, я не стал поднимать вопрос не в судебном, не в каком-либо [ином] порядке. Ввиду категорического указания т.Быкова о молча­нии и ввиду занятости, я в дальнейшем даже не стал выяснять, предпри- I нято ли дирекцией КГПИ что-либо по поводу этого поступка профессора] | Фазлуллина, являющегося и ныне моим непосредственным начальником по кафедре татарского языка.

Относительно другого очерка, написанного мною тогда же для экспеди­ции на тему «Развитие синтаксической структуры тат[арского] языка после Октября» (на рус[ском] языке, более печатного листа). Судя по слухам, хо- i дившим в КГПИ, будто бы была такая же политика использования другим научным работником, но эта попытка будто бы оказалась неудачной не по вине пожелавшего выдать написанную мною работу за свою. Но об этой второй статье я не буду распространяться поскольку правильность соответ­ствующих слухов не проверялась.

Случаи подобного отношения к исследовательской работе и авторскому праву едва ли могут способствовать успешному развитию научно-исследовательской работы в вузе, на которое обращает большое внимание постановление ЦК и СНК о высшей школе. При наличии таких случаев не приходится удивляться, что из ряда десятков лиц, окончивших аспиранту­ру за последние годы в КГПИ сообщено не было ни одного случая защиты научной диссертации, несмотря на то, что среди профессорско-преподавательского состава КГПИ, вопреки постановления ЦК СНК о ву­зах, почти совершенно отсутствуют лица, имеющие ученые степени. При подобном отношении к научно-исследовательской работе не приходится удивляться тому, что КГПИ, которому Наркомпрос РСФСР в 1935-1936 гг. отпустил средства и бумагу на издание 3-х выпусков ученых записок ин­ститута, не смог выпустить их, в первую очередь, ввиду отсутствия доста­точного количества квалифицированных и методологически приемлемых научных статей и работ.

 

***

Еще один факт уже по линии Наркомпроса. В июне с.г. в редакцию журнала «Магариф» (ред[актор] Башкиров8) я представил подробную ре­цензию (около одного печатного листа) на раздел фонетики в стабильном учебнике грамматики тат[арского] языка для 5 года обучения (автор учеб­ника Х.Бадыгов9, ред[актор] С.Атнагулов).

В этой рецензии, в разделе фонетики, занимающем в разделе всего око­ло 20 страниц, мною указано было более 30-ти конкретных научных, мето­дических и методологических ошибок, часть которых граничит с прямым вредительством по отношению к учителю и учащемуся массовой школы. Ряд указанных в рецензии ошибок повторяются в других татарских учебниках трактующих те же вопросы, т.е. являются ошибками последова­тельно проходившими во всех учебниках по родному языку. Чтобы прове­рить и себя, и эту рецензию прежде чем сдать ее в журнал «Магариф», я доложил на заседании кафедры тат[арского] яз[ыка] КГПИ с участием авто­ра этого учебника и некоторых других составителей учебников по языку. Указанные и обоснованные в рецензии поправки были настолько очевид­ными, что за исключением 2-3 моментов даже не вызвали особенных дис­куссий. Эта статья сего года принята была редакцией «Магариф» для на-печатания, прошла через рецензию, мною были внесены по просьбе редак­ции некоторые изменения. Редактор журнала т.Башкиров ввиду разитель­ной грубости ошибок, выявляемых рецензией в учебнике, неоднократно печатавшемся в больших тиражах с одобрения НК Просвещения, даже официально запросил действительно ли рецензия моя докладывалась и одобрена на кафедре татарского языка КГПИ.

Но 4-го сего ноября, т.е. через несколько месяцев после принятия ста­тьи для печати, в редакции журнала «Магариф» мне сообщили, что за 4 месяца, прошедших после принятия редакцией этой рецензии, поступили туда еще ряд критических заметок и коллективных заявлений учителей из районов, показывающих неудовлетворительное качество и других разделов учебника. Ввиду чего решило учебник Бадыгова и Атнагулова не переизда­вать, а потому редакция перерешила вопрос о помещении вашей рецензии: как ваша статья, так и другие критические заметки на эту книгу не будут включены в журнал, эти материалы передаются автору учебника для ис­пользования.

Меня очень удивила точка зрения редакции журнала «Магариф», сво­дящаяся фактически к тому, что как будто рецензии и критику нужно пе­чатать только по предполагаемому к переизданию учебнику, что о грубей­ших научных и прочих ошибках, допущенных составителями и редактора­ми учебников и прохлопанных выпускающими их, достаточно если будет знать этот круг лиц и используют они указания критики при составлении других стабильных учебников, которые в качестве стабильных же механи­чески заменят прежние. Те, кто писал рецензии (в том числе и я), конечно, имели в виду помощь не только авторам, но и в первую очередь учителям и учащимся, которые пользовались за ряд лет этими учебниками, ежегодно печатавшимися в несколько десятков тысяч экземпляров. Но, встав в соломоновскую «мудрую» точку зрения, ред[актор] журнала «Магариф» про­сил доложить редактору т.Башкирову, что в рецензии затронуты многие ошибки, систематически повторяющиеся и в других учебниках, трактую­щих те же вопросы, которые (т.е. учебники), по-видимому, будут переизда­ваться и мне обещали доложить это редактору. Пока дело кончилось этим.

В последнее время я начал писать такую же подробную рецензию на брошюру «Правила орфографии татарского языка», составленную при уча­стии того же Атнагулова и освещенную Наркомпросом ТР в качестве обя­зательной системы орфографии для принятия во всех школах. В этих пра­вилах орфографии, которыми мы все в качестве обязательных пользуемся на практике, как мне кажется, довольно много неудачных моментов, при­том не только узко-теоретического характера (например, подчеркнутое ус­тановление - см. стр. 25) без всякого на то теоретического и практического основания двояких правил орфографии для склонения слов «Ленин и Ста­лин» (Stalinbij-Leninej, Stalinnan-Leninnan и т.д.), или об объявлении на стр. 7 слов: «Карл Маркс», ударник, Максим Горький, колхоз, кулак, бат­рак и т.п. словами европейскими, при этом без «всякого» объяснения, по­чему эти слова «европейские» или только «европейские». В этих «правилах» много устаревших моментов, напоминающих (с точки зрения удобств усвоения и запоминания) дореволюционную русскую букву «ять» (стр. 10, 14 и др.). Имеются ненужные осложнения написания некоторых татарских слов, например в вопросах слитного и раздельного написания, случаи непоследовательного, осложняющего дело применения морфологи­ческого принципа (например «и» в начале части приставок передается че­рез «л»); нерациональные случаи расхождения написания и произношения, случаи нерациональных расхождений с правилами и практикой русской орфографии в написании некоторых категорий международных слов, от­дельные случаи механического перенесения русских написаний и т.д. Здесь необходимо оговорить, что современная татарская орфография для данного этапа развития языка во всем основном не требует пересмотра. Составители указанных «правил орфографии» нагромоздили эти основные правила не­которыми научно не обоснованными и практически вредными для дела формулировками, примечаниями и путающими дело примерами, которые необходимо пересмотреть независимо от созыва предполагавшейся татар­ской лингвистической конференции.

Но ввиду постигшей первую рецензию участи к стыду своему (нужно признаться) у меня уже не хватило воли для оформления этой второй ре­цензии.

Я мог бы привести еще некоторые подобные факты из своей практики за последний год, но не буду вас утруждать их чтением.

Сейчас я работаю над подготовкой к печати большого курса фонетики татарского языка, являющегося результатом долголетней эксперименталь­ной и прочей исследовательской работы. Но я не уверен, что когда закончу эту работу, [ее] примут к печати, [а не] предложат мне выпустить работу под чьим-нибудь именем.

Всякая оригинальная исследовательская работа, тем более методологи­чески выдержанная, как известно, дается весьма трудно, требует не только квалификации, но и очень много времени и напряжения воли; при этом серьезная исследовательская работа, тем более в области гуманитарных на­ук, сама по себе обычно в материальном отношении не оправдывает автору затраченную на нее энергию; поэтому является в значительной мере рабо­той общественной. Здесь, выражаясь словами Маяковского, «год работы -грамм руды».

Всякая серьезная теоретическая работа в некотором смысле представля­ет коллективную работу, так как выполняется с учетом и критическим ис­пользованием всей более или менее предшествующей литературы данного вопроса на многих языках, а также литературы многих смежных и даже несмежных дисциплин. Ученые, работающие по общей специальности, на­ходятся через свои печатные труды [в] постоянном взаимном общении, пу­тем никогда не прекращающейся как бы исследовательской дискуссии, от­ражающей общее развитие и классовую борьбу общества, только путем этих своеобразных соприкосновений двигают науку вперед. Основная фор­ма коллективности здесь в этом и заключается, а не в том, чтобы один ис­следовал и писал, а другие или другой подписывал. Сказанное, конечно, не исключает громадного значения совместной исследовательской работы ряда ученых над общей темой или сложными вопросами. Результаты исследова­тельской работы, если она оригинальна, серьезна, методологически на вер­ном пути, двигают вперед советскую и мировую науку в том или ином ку­сочке соответствующей специальности, расширяя общие достижения чело­вечества. Поэтому она является некоторой аналогией стахановскому методу работы, правда в специфической области надстроек. Конечно, совершенно излишне доказывать недопустимость случаев упрощенного отношения, встретившееся в моей личной практике только за 1 последний год, как мне кажется, совершенно не соответствуют общественным директивам и повсе­дневной практике партии и Советского] правительства о том, о чем свидетельствуют громадные достижения, советской науки во всех отраслях зна­ний.


***

Мое настоящее письмо вызвано только первым изложенным в нем пунк­том, по которому я и прошу у вас консультации, по возможности, в бли­жайшие дни, так как дирекция КГПИ торопит ответ. На остальных момен­тах я останавливался только в качестве информации, может быть, не бе­зынтересной для вас как политическому] руководителю школой и исследо­вательской работой в ТР и ни в какой мере не настаиваю на расследовании изложенных в них фактов. Все мое письмо прошу не рассматривать как жалобу на кого-то ни было и не придавать ему подобного направления. Сначала по интересующему меня в данное время вопросу я хотел было об­ратиться за консультацией в ред[акцию] газеты «За коммунистическое про­свещение», но потом решил, что по затрудняющему меня сейчас вопросу лучшую консультацию смогу я получить и в Казани, именно лично у вас. Еще раз извиняюсь за то, что у вас отнял много времени чтением данного письма, относящегося к своему в значительной мере личному вопросу.

 

Доц[ент] КГПИ Г.Шараф

ЦГА ИПД РТ. Ф.1146, 04. Д.60. Л.88-92.

 

Примечания:

1. Нам не удалось установить личность Заки Валидова. Является ли он тем самым, известным ученым-тюркологом, академиком, руководителем первого правительства Башкирии (1918) или кем-то другим.

2. Мустафин Ахметзян Рахимович (?-после 1937), общественный деятель, педагог. Репрессирован по делу об «Антисоветской буржуазно-националистической органи­зации», реабилитирован посмертно.

3. Галиев (Баруди) Галимджан Мухаммаджанович (1857-1921), религиозный и об­щественный деятель. Один из идеологов джадидизма.

4. Самойлович Александр Николаевич (1880-1938), востоковед, действительный член АН СССР (1929). В 1929-1933 гг. ректор Ленинградского восточного институ­та. Необоснованно репрессирован; реабилитирован посмертно.

5. Рамазанов Шигап Алимович (1887-1948), языковед. В 1937-1941 гг. преподавал в Казанском педагогическом институте. Труды по татарской грамматике, словооб­разованию, истории татарского литературного языка, лексикологии, терминологии и орфографии.

6. Заляй (Залялетдинов) Латыф Залялетдинович (1894-1966), языковед, литерату­ровед, доктор филологических наук (1954), профессор (1958).

7. Фазлуллин Мухаметхан Ашрафзянович (1883-1964), филолог, педагог, член-корреспондент АПН РСФСР (1950). Заслуженный деятель науки ТАССР (1940).

8. Башкиров Шагивали Галеевич (1894-1938), нарком просвещения ТАССР, репрес­сирован в 1935 г.

9. Бадыгов (Бадиги) Ходжа (1887-1940), языковед, фольклорист, педагог. Автор учебников по татарскому языку для школ и вузов. Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.

 

Вступительную статью и документы

к публикации подготовил доктор

исторических наук, профессор

Рамзи Валеев