2004 2

Отрывки из невыдуманных историй «Броня крепка...»

«… И танки наши быстры» — так начинался популярный в 1938-1939 гг. марш танкистов, сочиненный братьями Дмитрием и Даниилом Покрасс к кинофильму «Трактористы». Однако состоявшие в ту пору на вооружении в Красной Армии танки Т-26 по тактико-техническим данным далеко не дотягивали до столь хвалебной оценки. Главное отличие красивой байки от подлинной реальности было в другом — в умышленном смешении понятий обороны и агрессии.

На границе с Россией, на отвоеванной у Китая японской территории, возникло новое государство — Манчжоу-го. Изменение карты на Дальнем Востоке не устраивало Советский Союз, поскольку к его сухопутной границе вплотную приблизилось новое государственное образование — Манчжоу-го, целиком подчиненное Японии. Советский Союз в военный конфликт между Китаем и Японией поначалу не вмешивался, ограничиваясь обозначением в официальной прессе нового государства как марионеточного. Позже настало время перехода от слов к делу. А кто прежде всего нуждался в решительных действиях? Конечно, Советский Союз, который территориально проигрывал Японии и потому пытался наверстать упущенное.

В силу этого, утверждение другой песни братьев Покрасс: «В эту ночь решили самураи перейти границу у реки...» — надо воспринимать с точностью до наоборот, то есть поменять местами самураев с советскими войсками. Войска НКВД перешли японскую границу, но, встретив решительный отпор, нарушители были вынуждены ретироваться. У терпящих поражение зачинщиков пограничного конфликта оставалась надежда на помощь со стороны Особой дальневосточной армии.

«Сами заварили кашу, сами и расхлебывайте», — последовал решительный отказ командующего армией маршала Советского Союза Блюхера. Такой поворот дела не понравился народному комиссару внутренних дел Ежову, за которым еще сохранялись особые полномочия. Пик репрессий против так называемой пятой колонны среди высшего и старшего комсостава Красной Армии пришелся на 1937 г. и на первую половину следующего года.

Наказать маршала Блюхера за неподчинение Ежову было непросто. Казалось бы, напрашивалось стандартное в его адрес обвинение в шпионаже в пользу Японии, ибо он отказался выдворить самураев, когда те нарушили советскую границу. Но у Ежова вышла нежданная осечка: его дальневосточные войска с треском провалили первую половину задуманной операции, и как раз ту ее часть, выполнение которой целиком возлагалось на чекистские вооруженные силы. А Ежов знал: Сталин никому не прощал провалов. Ведь неудачная попытка войск НКВД захватить Манчжоу-го дала японцам право на ответный «визит». Действительно, дальнейшие действия японской стороны носили ответный характер, а не агрессивный, как утверждала наша пропаганда.

Маршала Советского Союза Блюхера не обвинили, как большинство других, в умышленном пособничестве вражеской разведке, а разжаловали с расплывчатой формулировкой: за допущенные в процессе военной операции ошибки. Но расплывчатость формулировки не спасла награжденного первым в стране орденом Красного Знамени военачальника от высшей меры наказания. А следующей жертвой, обвиненной в измене Родине, оказался сам каратель — Ежов.

Молниеносно взметнувшегося на вершину чекистского Олимпа носителя «ежовых рукавиц» сограждане и разглядеть-то толком не успели, как тот, с еще большей поспешностью, кувыркнулся вверх тормашками в преисподнюю. И не мудрено. Человек с неказистой внешностью, с образованием в четыре класса, ненавидевший всех, кто умнее и физически совершеннее его, Ежов в короткий срок с поразительной беспощадностью истребил цвет вооруженных сил — до пятидесяти тысяч высшего и старшего комсостава. Чудом избежали тотальной чистки ротные и взводные командиры.

А когда грянула Великая Отечественная, на полки, дивизии и корпуса в спешном порядке пришлось пересаживать вчерашних взводных. Стратегия и тактика у новоиспеченных начдивов была поразительно проста. В бытность ротными они кидались вперед с криками: «За мной! Ура!» В новой должности выдвиженец, чувствуя под собой полк или дивизию, сам в атаку не ходил, а заставлял это делать других, подбадривая окриками: «Атакуй!»

Без достаточного огневого прикрытия атака проходила вяло, «Ура!» звучало хило, никакого наступательного порыва не чувствовалось. Не торжество победного броска означало такое «Ура!», а обреченность и безысходность, вызывавшее у противника не страх, а сострадание к наступающим. Когда атаки одна за другой захлебывались, командование пускало в ход камикадзе. Путей самоубийства было несколько. Наиглупейший — это когда бойца заставляли кидаться грудью на огнедышащую амбразуру ДОТа. ДОТы для улучшения обзора строились на возвышении. Это обстоятельство позволяло легким движением пулемета сбросить под откос труп самоубийцы и освободить амбразуру для продолжения огня. В результате отчаянный поступок камикадзе оставался безо всяких последствий. Гибель солдат, закрывавших грудью изрыгающую огонь амбразуру ДОТа, официальная пропаганда преподносила как героический поступок. При этом стыдливо умалчивалась полная его неэффективность.

Среди наших авиаторов широко популяризировались воздушные тараны, опять-таки как показатели мужества летчиков. А между тем сей поступок был показателен не столько как проявление отваги, а скорее как лихачество, поскольку совершался иногда даже при неизрасходованных боеприпасах. А ведь таран означал искусственное создание аварийной обстановки, неизбежно приводящей к потере самолета, а часто и к гибели летчика. И такое расточительство допускалось, когда наш самолетный парк катастрофически сократился, а на поле боя безраздельно господствовала вражеская авиация. Немецкие авиаторы никогда не позволяли себе подобные авантюры, хотя недостатка в самолетах не испытывали.

В боях у озера Хасан, как официально назывался непродолжительный конфликт с Японией, участвовал и янаулец Сунгатуллин. Крестьянский сын из д. Истяк, в пяти верстах от райцентра, он окончил полковую школу и в боевых действиях командовал отделением. В одной из атак парень был ранен снарядным осколком в спину, но поле боя не оставил.

— Уйду, как наступит затишье, — заявил он санитару. — У нас, деревенских, принято доканчивать начатое дело.

После боя в госпиталь Сунгатуллин отправился с орденом Красного Знамени. Демобилизовавшись, он объехал все семилетние и средние школы района. Рассказчик он оказался искусный, образными сценами из боевых действий увлекал юных слушателей и держал их в постоянном напряжении. Как ни странно, Сунгатуллин без тени смущения и страха рассказывал о ратных подвигах своего командующего маршала Блюхера, невзирая на постигшую его трагическую участь в застенках НКВД. И неспроста: для Сунгатуллина маршал Советского Союза Блюхер остался наиболее талантливым и почитаемым военачальником, что бы о нем ни судачила недобрая народная молва.

 Рамзи Илялов,
 член Союза писателей Татарстана