2004 2

«По материалам... значится националистом»

Шел январь 1948 г. За окном, на пустынной улице, трещал жуткий мороз. Пусто и холодно было на душе у Сунгатуллы Нигматулловича Бикбулатова. Он, преподаватель арабского языка Казанского университета, остался без работы. Видно, и в партии ему не удержаться, уже два месяца его партийность кому-то не дает покоя.

Без партии он мог бы прожить, так как вступил в нее, подчиняясь жестким обстоятельствам времени. Но как прожить без преподавательской работы, которой он отдал не один десяток лет?

Коллеги по университетской кафедре уважали С. Бикбулатова и считались с ним. Он многим помогал, особенно когда возникала необходимость в переводах различных текстов. За три года работы в университете ему удалось кардинально изменить преподавание арабского языка. Его перу принадлежит учебник по грамматике арабского языка и другие методические пособия.

Не секрет, что работать приходилось в условиях постоянного идеологического контроля, в сферу которого попали и языковеды. Особенно в тяжелом положении оказались те, кто был связан с преподаванием истории ислама и восточных языков. После принятия постановления ЦК ВКП(б) «О состоянии и мерах улучшения массово-политической и идеологической работы в Татарской партийной организации» в августе 1944 г. любой промах мог стоить очень дорого.

Для Сунгатуллы Бикбулатова относительно спокойные дни закончились в декабре 1947 г., когда был поднят вопрос о его партийности. Он с нарастающей тревогой ждал нового удара. Постановление обкома от 25 февраля 1948 г. не стало для Бикбулатова неожиданностью. В постановлении говорилось: «Утвердить решение Казанского горкома ВКП(б) от 9 февраля 1948 г. об исключении Бикбулатова С. Н. из членов ВКП(б), как обманным путем пробравшегося в партию, скрыв свое участие в буржуазно-националистических группировках»1.

Этот документ тщательно готовился инструкторами обкома и горкома. Сохранилась докладная заведующего оргинструкторским отделом Федорова и инструктора Хлопушина2. Пришлось писать объяснительные 3. Зяббаровой, А. Н. Насырову, давшим рекомендации С. Н. Бикбулатову для вступления в партию в то время, когда он работал директором школы в д. Большие Яки Юдинского района3.

В докладной Федорова и Хлопушина сообщалось: «При приеме в кандидаты и в члены ВКП(б) Бикбулатов С. Н. в анкетах и автобиографиях скрыл свою богословскую, панисламистскую и антисоветскую деятельность. В анкетах на вопрос, имеет ли ученые труды и изобретения, написал: «Имею труды исторического и антирелигиозного характера как на татарском, так и на русском языках», а «труды», проповедующие мусульманскую религию, которыми пользовались и до сих пор пользуются мусульманское духовенство [как то]: «Четыре халифа» (Дүрт халиф) — издание 1918 г., «История Востока» (Шәрык тарихы) — издание 1920 г., «Уроки по религии» (Дин дәресләре) — изд[ание] 1917 г., «О пророке Магамете» (Хәзрәте Мохәммәд) 1914 г. и т. д. не указывает»4. Кроме того в 1917 г. С. Н. Бикбулатов был избран кандидатом в состав так называемой комиссии по осуществлению «национальной автономии» и подготовке национального собрания. А в 1921 г. он участвовал в «Туркестанской экспедиции», имевшей целью, по определению доносчиков, установление связи татарских буржуазных националистов со Средней Азией5.

В вину Бикбулатову вменялось и то, что в 1922 г. его кандидатура была выдвинута на пост члена Духовного собрания. А в 1927 г. Бикбулатов вместе с буржуазными националистами подписал письмо «82-х» в ЦК ВКП(б) и в обком партии против решения партии и правительства о форсировании перевода татарского алфавита на латиницу («яналиф»), а свое заявление об отказе от подписи опубликовал в газете «Кызыл Татарстан» только 27 декабря 1928 г.6

После предъявленных обвинений С. Н. Бикбулатов попытался отвести от себя удар. 26 января 1948 г. он написал обращение секретарю обкома 3. И. Муратову, где говорилось: «...в своей беспрерывной 30-летней педагогической работе при Советской власти я всегда был выдержанным честным советским работником, не замеченным ни [в] чем. Я крупный специалист по арабскому языку. Мою работу в настоящее время в госуниверситете по арабскому языку я считаю вполне выдержанной, как академически, так и идеологически»7.

Однако никакие аргументы, даже отречение от прежних взглядов, не были приняты во внимание. Не помогла и положительная характеристика, выданная парткомом университета8.

Ценились другие «свидетельства». В разгар разбора дела заведующий Партархивом Татобкома ВКП(б) Кормухин доложил, что бывший работник Наркомпроса ТАССР С. Н. Бикбулатов сумел устроиться туда благодаря поддержке «ярых националистов» Хасана Исхакова, Галимзяна Шарафа, Абдуллы Ибрагимова-Шинаси9. Получалось, что С. Н. Бикбулатов тоже националист.

Все выстраивалось в цепь зловещих событий. Самым тяжелым днем стало 13 января 1948 г. С. Н. Бикбулатов был один на кафедре, когда ему и вручили приказ ректора Казанского университета: «Освободить от работы с 10 января 1948 г. преподавателя арабского языка Бикбулатова С. Н., как не обеспечивающего требования преподавателя в вузе».

Это был гром среди ясного неба. Сунгатулла Нигматуллович, растерявшись, не знал, что делать. Он сел за свой письменный стол, внимательным взглядом окинул неказистый кабинет, словно прощаясь с ним навсегда. До перерыва оставалось еще минут пятнадцать, ему не хотелось с кем-либо встречаться, чтобы избежать расспросов. Бикбулатов оделся, вышел из химического корпуса университета направился в сторону «кольца». Его гнала мысль: «Надо успеть хотя бы попрощаться, ведь теперь могут арестовать в любое время и в любом месте».

Пока ехал в трамвае, немного успокоился. Но нервный озноб, усиленный холодом, все еще давал о себе знать. Быстро пересек двор, подошел к двери квартиры и дрожащими пальцами нажал на замерзшую кнопку. Послышались приближающиеся шаги жены.

- А Сунгат, это ты, оказывается, проговорила она, улыбаясь, и словно приглашая мужа, уступила дорогу. — А ведь у тебя сегодня должны быть еще консультации. Или случилось что-нибудь?

- Случилось, случилось, — повторил он и протянул ей ректорский приказ.

Она пробежала глазами по бумаге. Сунгатулла не заметил на ее лице ни удивления, ни огорчения. Не отводя прямого взгляда, она сказала:

- Сунгат, мой дорогой, нам обоим вместе более 120 лет. Мы прожили, честно трудясь, и поэтому нам бояться нечего...

- Согласен с тобой, согласен. Но ведь у нас две студентки и школьник-сын. Вот о чем я думаю и о ком беспокоюсь, а ведь эти черти не жалеют ни стариков, ни детей.

- Я, конечно, буду отстаивать правду, — продолжил Сунгатулла, — но эта борьба не за себя, а ради детей, в конечном счете, ради моей семьи и ради моего народа.

Фраза о народе звучала очень громко. Это были искренние, от души идущие слова.

— Пиши, Сунгат, вначале в райком, может, разберутся, — посоветовала жена.

Бикбулатов сел за письменный стол и начал быстро писать: «В отдел школ ОК ВКП(б) тов. Зарубиной Т. П. Копия секретарю Молотовского райкома ВКП(б) т. Сагдееву от бывшего преподавателя арабского языка Казанского государственного университета Бикбулатова С. Н., проживающего по ул. Калинина д. 36, кв. 3., заявление.

Мне 63 года от роду. Имею 37-летний беспрерывный стаж. Свое образование я получил в дореволюционное время в г. Чкалове (бывший Оренбург), окончив в 1906 г. высшее отделение (соответствующее историко-филологическому факультету) национального учебного заведения «Медресе Хусаиния».

В том же году я был отправлен дирекцией указанного учебного заведения на его средства в Каир (Египет) для усовершенствования своих знаний по арабскому языку и по истории ислама. В Каире кроме посещений лекций по арабскому языку и по литературе в Аль-Азхаре (старинный Каирский университет) посещал лекции в Каирском педагогическом институте, а также во вновь открытом (по европейскому образцу) Каирском университете, но вольным слушателем (иностранцев тогда не принимали в египетские учебные заведения).

После возвращения из Каира в 1910 г. я начал работать в вышеуказанном медресе «Хусаиния» в качестве преподавателя арабского языка и истории ислама. Здесь по предложению дирекции я начал составлять учебники: по арабскому языку (начальное чтение по арабскому языку в 3-х частях, морфология и синтаксис арабского языка) и по истории ислама («Мухаммед» и «Четыре халифа»). Последние составляют мои труды по исламу, которые я не считаю научными трудами, так как они чужды марксистской идеологии. Здесь я должен откровенно сказать, что я не мог иначе составить вышеуказанные книги, ибо, во-первых, я тогда верил как в Мухаммеда, так и в Аллаха. Во-вторых, они были составлены в виде учебников для национальной школы.

После Октябрьской революции произошел перелом в моем мировоззрении как на ислам, так и вообще на религию. Это объясняется следующим: после Октябрьского переворота в Оренбурге (1918 г.) медресе «Хусаиния» было преобразовано в Татарский институт народного образования, и я продолжал свою преподавательскую работу в качестве преподавателя истории культуры и истории татарского народа. В связи с преподаванием истории культуры мне пришлось изучить историю религий. Я подробно изучил как возникновение религий вообще, так и главные религии мира: брахманизм, буддизм, конфуцианство, религию зароастры, иудаизм, христианство, не говоря уже об исламе. В результате всего этого я перестал верить как в Мухаммеда и Аллаха, но и в так называемые высшие существа.

Этот перелом в моем мировоззрении был отражен в печати, в виде статей исторического и антирелигиозного характера, появившихся в журналах «Худасызлар» (Самарканд), «Фән һәм дин» (Москва), и в особенности в журнале «Магариф», изданном в Казани. В своей большой статье, посвященной критике произведений Н. Исанбета, под названием «Мировоззрение ислама», я, коснувшись основных вопросов ислама, подверг их, в корне, критике и разоблачил «философию» реформистов ислама. Моя статья в «Магарифе» является моим отречением от ислама и, следовательно, от моих прежних трудов [...]I в свое время отмечен в печати (Казань) в виде обзора некоторыми писателями. Таким образом, я являюсь общепризнанным атеистом.

В Татарском институте в Оренбурге я работал до 1924 г. В том же году я оставил, по своему желанию, институт и отправился в Бухару, где работал в Узбекском институте просвещения в качестве преподавателя обществоведения. Климатические условия Средней Азии не позволили мне и моей семье продолжать там мою работу, и я приехал в Казань. Здесь начиная с 1926 г. я работал в различных учебных заведениях (Татпедтехникум, Техникум советского строительства, рабфак КГПИ и др.) до конца 1940/41 учебного года. Три года (1926-1929) по совместительству работал и в Восточном педагогическом институте в качестве преподавателя истории татарского народа.

С началом Великой Отечественной войны мне пришлось работать в Юдинском районе в качестве директора Б[ольше]-Якинской н[еполной] с[редней] ш[колы] и преподавателя истории и географии. В районе я работал честно и добросовестно, как и всегда, принимал живое участие в общественной жизни, за что был награжден медалью «За трудовую доблесть в период Великой Отечественной войны». Здесь же весной 1943 г. я вступил кандидатом члены ВКП(б), а потом (ноябрь 1944 г.) и в ряды членов ВКП(б). Мое вступление в ряды ВКП(б) в то время, когда еще не был известен исход воины, является доказательством моего убеждения в непобедимости Советского Союза. Это, во-первых. Во-вторых, мое вступление в партию в преклонном возрасте лишний раз доказывает, что я атеист.

В середине декабря 1945 г. я возвратился в Казань по вызову Казанского государственного университета для преподавания арабского языка. Я хорошо понял трудности работы в этой области. Но в тоже время я убежден был в том, что [...]II в неблагоприятных условиях: не было программы и целевой установки, не было учебников и руководств. Поскольку преподавание арабского языка вводилось в университете впервые после революции, мне пришлось заложить фундамент буквально на пустыре. Мне предложили составить программу. Преподавание начал путем записи. Но такое положение меня не могло удовлетворить. Я хотел поставить преподавание арабского языка так, чтобы оно отвечало требованиям работы в вузе. С этой целью я ознакомился с научной арабистикой, ознакомился с историей преподавания арабского языка в Казанском государственном университете в далеком прошлом, ознакомился с учебниками, составленными для институтов востоковедения.

Таким образом, работа по арабскому языку постепенно налаживалась. Мною была составлена подробная программа на русском языке, которая была зачитана на заседании кафедры. Программа прошла рецензию и напечатана на машинке.

В то же время я составил и учебник по грамматике арабского языка, который был закончен еще весной 1947 г. Отдельные главы учебника тоже зачитаны были на заседании кафедры. Само собой понятно, что работа шла медленно, притом освоение предмета шло туго. Главный недостаток нашей работы заключался в том, что студенты не могли в достаточной мере приобрести запас слов. Поэтому я предложил кафедре и учебной части печатать мой учебник, на что было получено согласие учебной части, хотя и очень поздно. Одновременно мной составлялся и учебник по чтению.

Преодолевая трудности, таким образом, я заложил основу преподавания арабского языка в университете. Работу свою я считаю вполне выдержанной как академически, так и идеологически. Об этом не было мне никаких замечаний со стороны кафедры и учебной части, не было никаких претензий со стороны студенчества. Правда, студенты жаловались на отсутствие учебников, словаря, что крайне затрудняет усвоение предмета.

И вдруг в один прекрасный день (13 января с. г.), когда я сидел в кабинете татарского языка университета, мне вручили приказ ректора от 9 января с. г. следующего содержания: «Освободить от работы с 10 января 1948 г. преподавателя арабского языка Бикбулатова С. Н., как не обеспечивающего требования преподавателя в вузе».

Я был в недоумении. Ибо до сего времени не было никаких намеков на то, что я не обеспечиваю требований к преподавателю в вузе. Наоборот, как кафедра, так и учебная часть были вполне довольны моей работой. К тому же в последнее время никто не присутствовал на моих уроках, чтобы можно было прийти к такому выводу. Наоборот, посетившие товарищи, по-видимому из обкома партии, в прошлом году мои лекции, были очень удовлетворены моим преподаванием. Точно также заведующий] кафедрой тов. Хакимова, присутствовавшая на экзаменах, осталась вполне довольна знаниями студентов.

Мне известно, что студенты умалили свое знание при разговоре с представителем из Москвы, приехавшим для вербовки студентов. Причина этого вполне понятна.

Коротко говоря, я оспариваю мотивировку университета, что я не обеспечиваю требования преподавателя в вузе. Это абсолютно неправильно, ибо моя работа выдержана как идеологически, так и академически. Я глубоко знаю арабский язык. Это, между прочим, может подтвердить моя рецензия к «Словарю арабо-персидских слов, вошедших в татарскую литературу», составленному по инициативе Научно-исследовательского института при Казанском филиале Академии наук. Это могут подтвердить сотрудники института, принимавшие участие вместе со мной в работе указанного словаря.

Мое дореволюционное прошлое, состоящее из моих трудов по истории ислама и вообще по исламизму, чуждых марксистской идеологии, не должны служить, по моему мнению, причиной моего освобождения от работы в университете. Я считаю, что поступок университета по отношению человеку, привлеченному к работе по вызову, оторвав от его работы, поступок, состоящий в выброшенииIII его на улицу зимой, среди учебного года, является не только лишенным советской гуманности, но и не соответствует и советским законам. Тем более, я был освобожден от работы в течение учебного года без каких-либо предшествующих предупреждений [...]IV. Две дочери обучаются в медицинском институте (4 и 3 курсы), активно участвуют в общественной жизни института. Сын учится в 7 классе средней школы. Все они являются членами ВЛКСМ. Жена учительница, за 19-летний педагогический стаж не раз отмечена грамотой и награждена медалью «За трудовую доблесть в период Великой Отечественной войны». Одним словом, моя семья является одной из самых здоровых семей, что лишний раз подтверждает мою идеологическую выдержанность.

Учтя все изложенное, прошу вас разобрать мое создавшееся положение»10.

Заявление С. Н. Бикбулатова дошло до адресата. Не дошли только его призывы к справедливости, объективности. Собственно, их незачем было слышать. Власть расправлялась с неугодными или с теми, кто казался ей неугодными. Каждому была определена своя мера наказания. С. Н. Бикбулатову оставалось еще пять лет жизни, сломанной жизни.

I Далее неразборчиво.

II Далее неразборчиво.

III Так в документе.

IV Далее неразборчиво.

ПРИМЕЧАНИЯ:

  1. ЦГА ИПД РТ, ф. 15, оп. 27 а, д. 142, л. 1.
  2. Там же, л. 2-5.
  3. Там же, л. 38-38 а.
  4. Там же, л. 2-3.
  5. Там же, л. 3.
  6. Там же.
  7. Там же, л. 11.
  8. Там же, л. 33.
  9. Там же, л. 34.
  10. Там же, л. 25-25 об.

 

Из докладной записки
 секретарю татарского обкома ВКП(б) Муратову 3. И.
о результатах проверки спецсообщения МГБ Татарской АССР
 на члена РКП(б) Бикбулатова С. Н.

22 января 1948 г.

Бикбулатов Сунгат Нигматуллович, 1886 года рождения, уроженец, д. Балыклы Куль, Стерлитамакского уезда Уфимской губернии, по национальности татарин, происходит из крестьян-бедняков, положение служащий, образование высшее, член ВКП(б) с июня 1945 г., партбилет № 8332091 (на руках), партвзысканий не имеет.

Бикбулатов С. Н. с 1893 по 1906 г. учился и окончил Оренбургское медресе Хусаиния и в 1910 г. окончил Каирский мусульманский университет «Эльазхар» (Египет). С 1910 по 1917 г. работал в Оренбургском медресе Хусаиния преподавателем арабского языка и толкования Корана. С 1917 по 1924 г. - преподаватель Оренбургского татарского института народного образования. С 1924 по 1926 г. - преподаватель Бухарского института просвещения. С 1926 по 1941 г. работал преподавателем в различных учебных заведениях г. Казани. С 1941 по 1945 г. -директор Болыие-Якинской неполно[й] средней школы Юдинского района и с 1945 г. работает старшим преподавателем арабского языка на историческом факультете Казанского госуниверситета.

Сущность дела: Бикбулатов С. Н. Юдинским райкомом ВКП(б) принят кандидатом в члены ВКП(б) 8/Х-1943 г. и членом ВКП(б) 18/VI—1945 г. Как при приеме кандидатом в члены ВКП(б), так и при приеме в члены ВКП(б) грубо были нарушены порядки оформления дел: при приеме в кандидаты рекомендующий т. Насыбуллин А. Н. не подписал свою рекомендацию, а в члены ВКП(б) принят без его личного заявления и без подписи рекомендации рекомендующих членов ВКП(б) т. т. Насыбуллина А. Н. и Насырова А. Н.

При приеме в кандидаты и в члены ВКП(б) Бикбулатов С. Н. в анкетах и автобиографиях скрыл свою богословную, панисламистскую и антисоветскую деятельность. В анкете на вопрос, имеет ли ученые труды и изобретения, написал: «Имею труды исторического и антирелигиозного характера, как на татарском, так и на русском языках», а «труды», проповедующие мусульманскую религию, которыми пользовались и до сих пор пользуются мусульманское духовенство [как то]: «Четыре халифа» (Дүрт халиф) - издания 1918 г., «История Востока» (Шәрык тарихы) -издание 1920 г., «Уроки по религии» (Дин дәресләре) - издание 1917 г., «О пророке Магамете» (Хәзрәте Мохәммәд) 1914 г. и т. д. не указывает.

Также скрыл свои связи с буржуазно-националистическими элементами и участия, направленных против мероприятий, проводимых партией и правительством.

В 1917 г. татарскими буржуазными националистами Бикбулатов был избран кандидатом в состав так называемой комиссии по осуществлению «национальной автономии» и подготовке национального собрания.

В 1921 г. был участником так называемой «Туркестанской экспедиции», имевшей целью установление связи татарских буржуазных националистов и националистической интеллигенции с буржуазными националистами Средней Азии. Находясь в этой «экспедиции», Бикбулатов участвовал на официальных и неофициальных приемах бывших министров Бухарской народной республики, впоследствии разоблаченных как враги народа, и отдельных эмигрировавших заграницу (Фәйзулла Ходжаев, Валиди Заки и другие).

Бикбулатов пользовался большим доверием татарского духовенства, которое стремилось привлечь его на свою сторону. Так, например, в 1922 г. его кандидатура была выдвинута на пост члена муфтиата (духовное собрание).

В 1926I г. Бикбулатов вместе с буржуазно-националистами подписал в ЦК ВКП(б) и в обком партии клеветническое заявление «82-х», направленное против мероприятий партии и правительства о введении нового татарского алфавита «Яналиф» и опубликовал в газете «К[ы]зыл Татарстан» свое заявление об отказе от подписи только 27 декабря 1928 г.

Юдинский райком ВКП(б) и его бывшие секретари т. т. Захаров и Ларин при приеме Бикбулатова в ряды ВКП(б) подошли безответственно, достаточно не изучив и не проверив его деловые и политически качества, механически утвердили решение первичной парторганизации!...].

Зав оргинструкторским отделом ОК ВКП(б) Федоров.
Инструктор оргинструкторского отдела ОК ВКП(б) Хлопушин.

ЦГА ИПД РТ, ф. 15, оп. 27 а, д. 142, л. 2-4.

I Дата в документе указана неверно, следует:1927 г.

Из обращения С. Н. Бикбулатова
 к секретарю обкома ВКП(б)
3. И. Муратову

1948 г.I

По существу нашей беседы 30 декабря с. г. даю следующее объяснение:

[...] 3). С приездом в Казань из Бухары, я начал работать в Татпедтехникуме в качестве преподавателя географии, совмещая в то же время должность преподавателя истории татарского народа в Восточном педагогическом институте. В связи с этим я начал изучать историю татарского народа. Первым моим научным трудом в этой области является моя большая статья, написанная на русском языке под заголовком «Башкирское восстание и татары», помещенная в журнале «Вестник научного татароведения». Но Восточный педагогический институт был преобразован в пединститут и некоторые предметы, в том числе история татарского народа, были сняты с программы. Таким образом, мне пришлось оставить институт и прервать научную работу.

4). Мое участие в заявлении «82-х» представляет из себя самую глупую страницу моей жизни. Дело в том, что настроенная против яналифа часть татарской интеллигенции во главе с ее активом собрала подписи на заявление, составленное ими на имя ЦК ВКП(б). Я, как человек новый в Казани, об этом тогда ничего не знал. И вот в один вечер, когда я сидел в квартире заведующего] кафедрой татарского отделения В[осточно]-п[едагогического] института] Али Рахима, появляется человек с указанным заявлением, который собирал подписи. Али Рахим обращался ко мне с вопросом, не подписался ли я на заявлении. Я ему ответил, что не подписался и не знаю, что за заявление. Он объясняя мне суть вопроса, начал крутить мне голову, заявляя, что все уже подписались, и указывал на отдельных подписавшихся. Таким образом, я оказался в ловушке, как и многие другие, подписавшись, не разобрав в чем дело и не прочитав заявление. После прихода домой я сразу понял, что совершил большую глупость и даже большую политическую ошибку.

На другой же день я сказал о случившемся некоторым опытным товарищам, которые были знакомы с вопросом. Оказывается таких людей, попавших на их удочку, было много. Я сразу дал статейку в «К[ы]зыл Татарстан» о случившемся' и открыто заявил о своем отречении от моего поступка. Редакция приняла мою статейку с удовольствием и напечатала на другой же день на страницах газеты. Этим я думал, что вопрос исчерпан. Прошли годы, о «82-х» не стали уже писать и говорить. Поэтому я об этом в своей автобиографии ничего не говорил, и скажу откровенно, что я об этом даже забыл.

5). Так называемая «Туркестанская экспедиция» была организована директором Татарского института нар[одного] образования Надеевым и некоторыми влиятельными преподавателями Татарского института: Каримовым Ф. (бывший редактор газеты «Вакт») и Шарафом Б. (бывш[ий] сотрудник газеты «Вакт»). В экспедиции приняло участие около 15 чел., в том числе и я. Экспедиция преследовала больше всего экономическую цель, чем научную или экскурсионную. Участникам экспедиции был предоставлен особый вагон, мы остановились в Ташкенте, в Самарканде, но главным местом назначения экспедиции была Бухара. Тогда Бухара являлась центром Бухарской народной республики. Мы расположились на станции в вагоне. Иногда группой, иногда отдельно мы ходили по городу, посещая достопримечательные места Бухары. Помню, были в гостях у военного министра Ибрагима (или Ибрагимова). Татарин по национальности, он когда-то, где-то работал с членом нашей экспедиции Валишевым Н. По этому поводу он пригласил нас к себе в гости на ужин. На ужин был приглашен Фәйзулла Ходжаев (председатель министров) и Мухитдинов (министр внутренних дел). Какие разговоры велись за ужином, я ничего не помню. Мы были и у Мухитдинова. Последний был, как мы узнали позже, хорошим знакомым Каримова. У Мухитдинова мы перевели на татарский язык Конституцию Бухарской республики, составленную на русском языке. Наконец, мы были в гостях у турецких офицеров в кремле. Прошли годы, об экспедиции давно забыли. Но оказалось, что часть участников экспедиции (Каримов и Шараф) преследовали и другие цели. Они нас, рядовых членов экспедиции, взяли с собой в гости к указанным лицам лишь для того, чтобы скрыть следы их связи с ними. От нашей работы над конституцией Бухарской республики преследовалась та же цель. Об этом мне сообщил участник экспедиции покойный Валишев, приблизительно через 10 лет, во время его приезда из места работы в Хиве в Казань: «Ты помнишь нашу Оренбургскую экспедицию»? - говорил он, - ведь некоторые участники экспедиции, а именно Каримов и Шараф, имели тогда связи с энверщиной, и чтобы мы не подозревали, они устроили приемы некоторых высокопоставленных лиц членам нашей экспедиции, дав им ужин или обед. Будучи сам не связанным ни чем, я не обратил особого внимания на эти слова Валишева о давно прошедшей экспедиции. Во время приема меня в члены ВКП(б) наша «экспедиция» давно уже была мною забыта. Поэтому я совсем упустил ее из виду и не упомянул об этом в моей автобиографии. О связи указанных лиц с энверщиной я слышал и от других участников экспедиции, а именно Камалова С. (сотрудник научной библиотеки) в этом году. Он добавил к словам Валишева то, что во время ужина у военного министра присутствовал и Валидов Заки в особой комнате. Об этом мною было сообщено в соответствующие органы государственной власти.

В заключение я считаю уместным указать на то, что в своей беспрерывной 30-летней педагогической работе при Советской власти я всегда был выдержанным честным советским работником, не замеченным ни [в] чем. [...]

ЦГА ИПД РТ, ф. 15, оп. 27 а, д. 142, л. 5-11. Копия.

I Дата восстановлена приблизительно.

 

Выписка из протокола № 25
 заседания бюро Татобласткома ВКП(б)

Секретно.
 21 июня 1927 г.

Слушали: 8. Постановление бюро ОК от 21 июня 1927 г. о заявлении 82-х беспартийных татарских интеллигентов по вопросу о латинизации.

Постановили: в связи с заявлением «82-х», поданным пленуму ОК, бюро ОК, не входя, согласно постановлению пленума во вторичное обсуждение по существу ранее принятого решения по вопросу о латинизации, считает необходимым настоящим постановлением дать оценку самому выступлению «82-х».

1). Движение за латинизацию, широко развившееся в большинстве национальных] республик, организационно оформившееся во всесоюзном масштабе (создание всесоюзного комитета) и в отдельных республиках, настолько созревшее, что оказалось возможный перейти к изданию соответствующих государственных актов (Азербайджан, Туркменистан и др.), всюду наталкивалось на сопротивление буржуазно-националистических элементов туземной интеллигенции, стремившихся вызвать среди отсталых слоев населения отношение к движению за новый тюркский алфавит как к явлению, ведущему к ущемлению «самоопределения национальностей», и тем самым посеять недоверие к партии и Советской] власти, поддерживающим это движение.

2). История этого вопроса в ТР (постановление ОК и руководящих советских органов) свидетельствует о чрезвычайно осторожном подходе к этому движению со стороны руководящего партийного органа, который (подход) скорее должен был вызвать упреки в медлительности, чем в форсировании движения. По сравнению с другими республиками, движение за латинизацию в ТР сопровождалось минимальным количеством государственно-поощрительных мероприятий, в результате чего ТР отстала в этом вопросе от ряда других республик, несмотря на ряд преимуществ, которые должны были содействовать развитию этого движения в ТР (географическое положение, культурный уровень населения, по сравнению с другими республиками, наличие вузов и др[угих] культурных] учреждений, делающих Казань крупнейшим культурным центром тюркских народностей и т. п.). Все постановления бюро ОК не содержат ни одного пункта против существующей письменности. Принятые решения намечают только мероприятия за постепенную реформу алфавита и усвоение новой письменности молодым поколением. Этим самым совершенно исключается вопрос об опасности отрыва от масс в связи с движением за латинизацию. Наоборот, реформа алфавита открывает гораздо большие перспективы приобщения масс к культуре и именно с этой точки зрения, т. е. со стороны вовлечения широких трудящихся масс в культурное строительство, движение за латинизацию есть движение, безусловно, прогрессивное. Осторожность в проведении государственных мероприятий диктуется обстоятельствами сегодняшнего дня, поскольку нельзя во имя благоприятных перспектив, ожидаемых завтра, хоть сколько-нибудь ослаблять сегодня все фактические возможности приобщения масс к строительству социализма. А потому всякого рода ссылки на то, что движение за латинизацию создает угрозу отрыва от масс, решительно ни на чем не основаны и пускаются в ход, исключительно с целью дискредитации этого движения.

3). Все эти соображения вынуждают бюро ОК квалифицировать выступление 82-х как показатель роста активности буржуазно-националистических элементов и попытки воздействия с их стороны на мероприятия, проводимые партией и Советской] властью в ТР. Не подлежит ни малейшему сомнению, что инициатива этого заявления и организация выступления (хождение по квартирам, сбор подписей и т. д.) принадлежит группе интеллигенции, представляющей буржуазно-националистическое течение в общественности ТР. Этой группе удалось увлечь за собой некоторое количество работников, которые как по своему происхождению и связям с трудящимися, так и по своему идейному облику, не должны были бы оказаться в сочетании с представителями враждебной партии националистической интеллигенции, имевшей в своем прошлом активные выступления против Советской] власти, или с теми группами интеллигенции, которые считают, что, работая в советских аппаратах, они состоят в некоей «коалиции» с партией и Советской] властью. Факт этого выступления свидетельствует о совершенно недостаточном проведении в жизнь прежних решений бюро ОК об отношении к национальной] интеллигенции. [...]

4) Факт выступления 82-х еще более подтверждает необходимость практической работы в области намеченного расслоения интеллигенции и более конкретных шагов в направлении привлечения [по-]советски настроенной интеллигенции. [...]

5). Бюро ОК с удовлетворением отмечает, что ряд подписавших заявление уже отказались от выступления 82-х и заявили о снятии своих подписей. Это выступление подтверждает, что наиболее лояльная советская интеллигенция была использована буржуазно-националистической частью, которой принадлежит инициатива этого выступления. Сам факт выступления 82-х и начавшийся отход отдельных работников должен быть всемерно использован для четкой постановки в среде интеллигенции вопроса о ее роли в строительстве [Советского государства], о правильном понимании советской ориентации и о необходимости отчетливого отмежевания от буржуазно-националистических группировок. [...]

ЦГА ИПД РТ, ф. 15, оп. 27 а, д. 142, л. 28-30.

 

Справка Областного партархива
 Оргинструкторскому отделу
 Татарского обкома ВКП(б)

13 декабря 1947 г.

На Ваш запрос от 12 декабря 1947 г. по делу Бикбулатова С. Н. сообщаем, что по имеющимся в архиве материалам контрреволюционных националистических группировок, Бикбулатов Сунгат (бывший работник Наркомпроса), на работу в Наркомпрос устроился благодаря поддержке ярых националистов.

По материалам и сам значится националистом и имевшим связь с чуждыми партии элементами. Принимал участие в группе «82-х».

Вместе с ним в этой группе из работников Наркомпроса были: Исхаков Хасан, Шараф Галимжан, Ибрагимов Абдулла (Шунаси) I.

Примечание: заявления «82-х» в Партархиве не имеется.
Зав[едующий] Партархивом Татобкома ВКП(б) Кормухин (подпись).

ЦГА ИПД РТ, ф. 15, оп. 27 а, д. 142, л. 34.

I Так в документе.

Публикацию подготовил
Рамзи Валеев,
доктор исторических наук