2004 2

Он стоял у истоков энергетики Татарстана

В океане людского горя, которое стране принесла война против фашистов, несчастье нашей семьи, потерявшей кормильца, выглядит каплей, но от этого не становится легче. За нашим отцом, Вишневским Владимиром Александровичем пришли к исходу второй недели начала войны. Как только это известие достигло до нашей семьи, уже выехавшей на дачу, мы немедленно вернулись в город, обеспокоенные судьбой моего среднего брата, проходившего военную службу в приграничном городке Цехановце, к этому времени уже захваченного врагом.

Но обо всем по порядку. С началом войны строительный институт, где отец был доцентом, сразу закрылся, несколько дней у него ушло на улаживание дел, на сдачу радиоприемника, который мы так больше и не увидели, и вообще на осмысление того, что война круто переменила нашу жизнь. И вот в злополучное воскресенье днем к нам явилось несколько мужчин, один из которых протянул отцу бумагу. Прочтя ее, он побелел как полотно — это был ордер на обыск и арест. Были изъяты охотничьи припасы и ружье, переписка, документы и материалы, которые его обязали предварительно подписать. Поставив на рукописи готовой диссертации «Блуждающие токи и методы борьбы с ними» свой автограф, отец с горечью швырнул папку на пол, воскликнув: «Я ночами корпел над этой работой!» Может быть, это усовестило незваных гостей, и диссертацию оставили дома с надписью «Принадлежит мне и изъято при обыске». Настала трагическая минута прощания, и наша маленькая улочка (она называлась тогда Поперечно-Академическая) огласилась душераздирающим воплем моей матери: «Милый, увидимся ли когда-нибудь?» — который навсегда остался в моей памяти.

Арест отца был для семьи Вишневских громом среди ясного неба. Его уже арестовывали в 1938 г. по все той же печальной 58-й статье, и он отсидел в тюрьме полтора года. Тогда дело о якобы вредительстве в Казгорисполкоме вела прокуратура, а не госбезопасность, суд не признал обвинения и направил дело на доследование, а потом оно и вовсе было закрыто. На адвоката, нанятого в столице, тогда ушло пианино, а отец говорил, что он теперь человек «проверенный». Арест 1939 г. не был первым у отца: еще в 1907 г. он, студент-филолог Казанского университета, за редактирование подпольного эсеровского «Буревестника» был взят под стражу и сослан на два года в Вологодскую губернию, пройдя по этапу более двух десятков тюрем. Сознавая, что для него теперь в царской России высшее образование закрыто, он бежал из ссылки в Америку, получил там в Колумбусе, штат Огайо, диплом инженера-электромеханика и практически стал американцем. Надпись под фотографией выпускного альбома: «Ничто не может заменить ему родину», и тема дипломного проекта «Электростанция в г. Галич, Россия» свидетельствуют о том, что тоска по родине не покидала моего отца. Мой дед из дома написал о смерти моей бабушки и о своей тоске по сыну, а главное просил приехать, воспользовавшись амнистией, объявленной к 300-летию дома Романовых, и отец вернулся.

Матушка-Россия встретила отца неласково. Уже в Риге, сойдя с парохода, он был схвачен охранкой и отправлен досиживать в Сольвычегодск. Освободившись, отец женился и поселился в Петербурге, где работал на машиностроительных заводах. В дальнейшем это позволило ему приняться и за более серьезные дела: в послереволюционные годы он реализовал свой дипломный проект в виде электростанции в г. Галиче, а потом завершил сооружение и пуск в Казани электростанции имени 3-й годовщины Татреспублики. Отмечая заслуги отца, в марте 1926 г. ЦИК и СНК ТАССР выразили ему благодарность «с признательностью за проявленные им в деле достройки электростанции технический опыт и организаторские способности. как доказательство сознательного и искреннего участия в деле хозяйственного строительства республики и укрепления власти Советов». С этого времени отец вошел в инженерную элиту Казани, стал одним из руководителей городского коммунального хозяйства. По предложению руководства республики его даже пригласили в качестве почетного председателя на ликвидационное собрание эсеровской партии, хотя ее членом он никогда не состоял. Мать долго упрашивала его не ходить туда, но отец все-таки не послушался, и это отозвалось через многие годы. В предвоенное десятилетие он целиком отдавал себя науке, проводил новые изыскания.

В подвалах Черного озера, этой «казанской Лубянки», все шло по стандартному для тех лет сценарию. Почти год мы не имели об отце известий и не могли добиться никаких передач. Лишь следующим летом 1942 г., после того, как отец вынужден был подписать требуемые от него «признания», его, опухшего от голода и еле передвигающего одеревеневшие ноги, отправили в городскую колонию Плетени на поправку. Нам даже было разрешено свидание, на котором отец поведал о своих мытарствах, о том, как его держали в холодном подвале на скудном пайке и донимали ночными допросами. Он утешал нас тем, что положение осужденного легче, чем подследственного, и десять лет заключения, которые ему подарила пресловутая «тройка», он постарается продержаться. Меж тем, гулаговская мясорубка закрутилась дальше, и едва оправившегося отца этапировали в Темниковские лагеря Мордовии. На его просьбу о пересмотре дела было отвечено увеличением срока до 15 лет, и это известие, думается, сыграло роковую роль. В сентябре 1943 г. в возрасте 55 лет он умер от крупозного воспаления легких — так сказано в похоронке.

Наша мать и мы, три брата, испытали на себе отработанный десятилетиями репрессивный механизм. Нас не брали на сколько-нибудь ответственную работу, для КПСС мы были отверженными, даже средний брат, прошедший войну. Матери, образованной женщине, с трудом удалось устроиться портнихой эвакогоспиталя, и то лишь потому, что она принесла свою швейную машину. Мне, младшему, с отличием окончившему артиллерийское училище в Ленинграде (где мне, естественно, пришлось умалчивать тот факт, что отец умер в заключении), на партийной комиссии соединения намекнули, что с моей биографией я могу рассчитывать в перспективе на должность не выше командира батареи. Вовсю работала известная, ставшая чекистской, поговорка: «Яблочко от яблони недалеко падает», и мне пришлось распрощаться с офицерскими погонами. Впрочем, будущее показало, что каждый из нас, сыновей своего отца, нашел достойное место в жизни, все мы получили высшее образование и стали полезными для общества людьми, оправдав тем самым эту пословицу в ее лучшем человеческом смысле.

В годы «хрущевской оттепели» мы обратились к К. Е. Ворошилову, тогдашнему председателю Президиума Верховного Совета СССР, с просьбой пересмотреть дело отца (какая наивность), и вскоре в Казань Военным трибуналом Приволжского военного округа был прислан подполковник Прибытков с поручением пересмотреть дела осужденных Особым совещанием. Изучив дело моего отца и заново допросив свидетелей, он в беседе с нами сообщил, что не нашел там никаких признаков вины отца, кроме самооговора. Мы с братьями и думать не могли, что когда-нибудь сможем заглянуть в пухлый том дела № 2-5094, который подполковник держал в руках. Через полтора года мы случайно встретили Прибыткова с женой, и он поинтересовался, получили ли мы постановление о реабилитации (он, похоже, проникся симпатией к нашей семье). Супруга его в разговоре пожаловалась нам, что он стал совсем больным, испытав мощное давление со стороны органов.

Наша мать, за полные лишений военные и послевоенные годы распродав все, что можно, и основательно обнищав, получила лишь подачку в виде обесцененного двухмесячного оклада отца. Перед нашей семьей никто и не подумал извиниться за содеянное, и ничего из того, что было увезено при обыске, не вернулось.

Наступили, наконец, времена, когда мы с братом получили возможность прочесть дело отца (прискорбно, что старший брат не дожил до этого дня). На обложке сразу бросалась в глаза размашистая резолюция красным карандашом «К расстрелу». Протоколов сравнительно немного, но теперь уже хорошо известно, что не все допросы фиксировались. Видно, как следователи устанавливали ту самую эфемерную связь отца с эсеровской партией, как искали хоть какие-то контакты с иностранцами.

Памятью о нашем отце нам служат его дела. Старожилы татарской деревеньки Бахчисарай, что на высоком берегу Волги по соседству с Набережным Матюшино, еще помнят, как при содействии инженера В. А. Вишневского для них была сооружена ветросиловая установка, решившая проблемы водоснабжения. Музей истории Архитектурно-строительной академии посвятил его творчеству стенд. А вот энергетики Татарстана уже и не знают, кто запускал эту электростанцию и создал ряд проектов электрификации районов республики. Немного досадно, что историки, в свое время позаимствовавшие у нас упомянутую правительственную благодарность отцу, в недавно изданном первом томе Энциклопедии Татарстана обошли имя отца полным молчанием, несмотря на сделанное нами в редакцию Энциклопедии своевременное напоминание. Нам кажется, что жизнь, увы, короткая, такого большого человека, как Владимир Александрович Вишневский, заслуживает памяти жителей республики.

Владимир Вишневский,
профессор