2005 2

Советская Казань: время становления (1920-1930-е гг.)

После 1917 г. российские города стали объектами постоянных преобразований: предпринимались попытки реконструкции «капиталистических» городов в города «социалистические». Эти процессы прослеживаются не только на примере столиц, но и, в не меньшей степени, находят свое проявление в провинции.
Провинциальный город, в нашем случае Казань, был немаловажным местом формирования нового советского политического пространства. По несколько раз переименовывались одни и те же улицы, прежние памятники сносились и заменялись новыми, на смену старой губернской Казани приходила архитектурная эклектика, разрушалась и перекраивалась структура города, а вместе с ней — и частное жизненное пространство горожан… Жители Казани были вынуждены меняться вместе с городом, причем результаты такого рода «приспособления» не всегда оказывались для властей желательными и предсказуемыми. На примере Казани можно отчетливо проследить процесс мучительного превращения старого губернского города в «подлинно советский».
Одной из задач, стоявшей перед новой властью после Октября 1917 г., стала реструктурирование и реорганизация городского пространства. Большевики грезили немедленными «революционными преобразованиями». Писатель Ш. Усманов 14 октября 1924 г. записал в своем дневнике: «Любопытно, изменится ли хоть чуточку наша бедняцкая, обдуваемая семью ветрами Казань — если не через годок, так хотя бы через пяток лет. Познакомятся ли когда-нибудь с асфальтом ее испещренные рытвинами булыжные мостовые, а на месте нынешних беспорядочно разбросанных развалюх будут ли воздвигнуты новые, революционного стиля дворцы?»1.
Однако для проведения таких крупномасштабных преобразований у Советской власти в послереволюционные годы не было ни сил, ни средств, ни времени.
Казань сильно пострадала в годы Гражданской войны. Везде ощущалась заброшенность и опустошенность. «Занятие неприятелем города и длительные военные действия, — говорилось в отчете о деятельности Управления коммунального хозяйства при Наркомвнуделе ТАССР за 1922 г., — не преминули отразиться губительно на городе и его хозяйстве, так как обстрелы и пожары сделали свое дело, уничтожив и повредив многие из зданий города. Мостовые, трамвай, водопровод пришли в полную негодность. Убыток от всего этого исчисляется в 29 938 237 р. 32 к. довоенного времени»2. Многие здания в центре города были переданы под военные нужды: здесь располагались военные учреждения, и квартировали красноармейцы. М. Г. Рошаль в «Записках из прошлого» так описал Казань 1920 г.: «В то время Казань напоминала военный лагерь. Повсюду в лучших помещениях располагались воинские части, лазареты и многочисленные обслуживающие их канцелярии»3. Это приводило к тому, что здания «оказались разрушенными до необитаемости». Общая картина разрушений представляется следующей: «Бывший дом духовной семинарии по ул. Чернышевского, занимающий целый квартал, принял невозможный вид, красуясь своими зияющими разбитыми стеклами и вырванными с корнем рамами»4. В двухэтажном особняке Апанаевых, где размещались воинские части, был выломан и сожжен весь паркет, разбит белый кафель, облицовывавший огромные печи, вырублен великолепный сад, и на его месте построены огромные, безобразные сараи и казармы5. Не меньше пострадали и аристократические особняки, переданные под детские дома и приюты. К примеру, в доме Хусаиновых на набережной Кабана была разграблена или уничтожена вся мебель. К середине 1920-х гг., по свидетельству очевидцев, здесь сохранилось лишь «огромное трюмо, занимавшее всю переднюю стену, и люстра на потолке»6.
Страшным бедствием военной Казани стали пожары. Вышла из строя вся система отопления, отчего в домах был страшный холод и появились «буржуйки», «пчелки» и «лилипутки». Из 156 пожаров, происшедших в Казани в 1922 г., 58 — от временных печей. Пожары распространялись быстро так как Казань была в основном деревянной. «6 июня (24 мая) 1920 г. в 5 часов пополудни возник большой пожар, — записал в своем дневнике житель Казани Мухамедгали Бикчантаев. — Было два пожара: один — по улице Тагаржап, второй — по улице Технической. Сгорело две сотни домов… В 1920 г., первого августа по-старому, во время полуденной пятничной молитвы случился большой пожар. От ворот Забировых он дошел до берега озера. Сгорело полсотни домов.»7. К 1922 г. практически весь жилой фонд Казани, насчитывавший свыше 10 тысяч домов, требовал капитального ремонта. Если в 1917 г. в Казани было 35 тысяч жилых квартир и комнат, то к 1922 г. их число уменьшилось до 28 тысяч. Городской пейзаж выглядел мрачно. В центре города возвышались развалины сгоревшего 5 июня 1919 г. Большого театра. Сильно пострадали сады и парки. Например, в знаменитом «Саду печали» на Юнусовской площади был разбит окоп; деревья вырубались на топливо8. В 1920-1921 гг. трамваи работали исключительно на перевозке грузов, но в начале января 1922 г. из-за снежных заносов и это движение прекратилось совсем9.
В 1926 г. на Казань обрушилось новое бедствие: во время весеннего разлива о. Кабан и протока Булак вышли из берегов — затопленным оказался весь центр города (свыше 2 600 домов), вода подошла к улице Баумана, площади Куйбышева, подмыла транспортные дамбы и снесла мосты10. В 1926 г. М. Бикчантаев записал в своем дневнике: «13 апреля на Волге тронулся лед. 17-го — полный ледоход, и в этот же день сильно поднялась вода. Вода залила обе прибрежные улицы Булака. Каменный мост остался на вершок от воды. Вода достигла ворот Бурнаевской мечети. Дорога на Новую слободу была отрезана, пешеходного пути до Рыбного базара не стало. Затопило ярмарку Ташаяк, даже столбы»11. По воспоминаниям Н. Носова, «трамваи не ходили. Жители затопленных улиц разобрали заборы, наскоро соорудив плоты, перебирались на них. Вода продержалась дней пять и стала потихоньку сходить, кое-где находили утопленников»12. Жители, оставшиеся без крова, были расселены по школам, клубам и частным квартирам за счет уплотнения.
После окончания Гражданской войны наметились первые симптомы городского возрождения. Уже в 1918 г. вместо бывшего строительного отделения Губернского правления, ведавшего вопросами архитектурно-строительной практики, в Казани был создан Губернский комитет по государственным сооружениям (Губкомгосоор). Страшным бичом Казани в то время была безработица. Популярной была прибаутка: «Ты куда? — На Биржу труда. — Ну и я туда». Начиная с мая 1922 г. для проведения восстановительных работ в городе стали комплектоваться артели из голодающих и безработных, зарегистрированных на бирже труда. В 1923 г. их насчитывалось 7 200 человек13, из которых 90 % — женщины. За работу члены артели получали «мясной суп с 1/4 фунта ржаного хлеба». Работы шли очень медленно. Так, например, остатки полуразрушенных стен городского театра были разобраны лишь к концу 1920-х гг.
Постепенно восстанавливались старые здания Первой мужской гимназии по ул. К. Маркса, Гостиного двора по ул. Чернышевского (ныне — ул. Кремлевская). Началось возрождение промышленного производства. Одним из первых открылся завод пишущих машинок на базе мастерских фирмы «Ундервуд», а также заводы «Серп и молот», «Красный путь» (позднее — филиал вертолетного завода), кроватная фабрика. По воспоминаниям казанца Н. Носова, «нэп набирал силу, вызывал к жизни многое из того, что замерло после 1917-го. Повсюду открывались частные столовые, кафе, рестораны, в том числе ночные с цыганами, оживилась торговля. Цены резко поползли вниз. Бабушка, отправляя маму в школу, давала ей на завтрак пятак — его хватало на то, чтобы сходить в кино и еще купить пирожок за две копейки»14. На главных улицах города появилось множество магазинов и лавок, преимущественно частных. Если в 1921 г. в Казани было 210 торговых предприятий, то уже в первой половине 1922 г. их стало 2 697. «С рождением нэпа — этого замечательного ребенка — забегали по Проломной какие-то бойкие люди, выкрасили в яркие цвета маленькие магазинчики, быстро заставили большие окна всякими безделушками и лакомствами», — писала одна из казанских газет. Особой славой пользовались магазины Татторга, где «и дверь покупателю отворят, и займутся с вами, как только к прилавку подойдете, и завернут “как следует” покупку и еще добавят классическое “пожалуйте-с”»15. После долгого перерыва, наконец пошел трамвай.
В годы первой пятилетки в Казани развернулось гигантское промышленное строительство: на Кабане за железнодорожной насыпью начали строить Казгрэс; ТЭЦ-1 должна была обеспечить электроэнергией первые казанские новостройки; в 1932 г. в с. Караваево началось строительство авиационного гиганта, весь район стали называть «Авиастрой», вскоре появился «Каучукстрой», а позднее — «Вагонстрой».
Наиболее наглядным показателем возрождения стал прирост городского населения Казани, связанный с постепенным оживлением экономики и ростом миграции. Если в середине 1920-х гг., по свидетельству современников, «с жильем в Казани было довольно-таки свободно, притока людей в город почти не наблюдалось»16, то со второй половины 1920-х гг. особенно заметной стала миграция из сел в города. В 1926 г. здесь проживало уже 179 023 человека. Коллективизация также способствовала этому процессу. Современник вспоминал: «В Казань потянулись толпы переселенцев, заселили буквально все: подвалы, бывшие конюшни, чуланы, чердаки, жили везде, где только можно поставить кровать или хотя бы сколотить нары. Люди эти согласны были на любую работу и на любую зарплату»17. По темпам роста населения Казань в 1926-1939 гг. занимала шестое место в стране — за этот период население выросло в 2,3 раза, хотя по числу жителей она стояла всего лишь на 12-м месте в СССР. В 1920-е гг. увеличился приток в Казань татарского населения. Если в 1920 г. татары составляли всего 21,9 % жителей города, то в 1926 г. — уже 25,7 % (44 тысячи человек).
Первую категорию мигрантов составили «бежавшие» от бедности, тяжелых условий жизни в деревне, голода, коллективизации, репрессий и т. д. Они выделялись тем, что с нежеланием оставляли комфортный для них деревенский мир и сложнее адаптировались к условиям города: «Я родилась в 1928 г. в Актанышском районе, в селе Тавили. Когда в 1943 г. стали из деревни забирать в ФЗО в Казань, я вцепилась маме в подол и реветь… Однако поехала»18. «Мой отец также пострадал в то время. В нашей семье было трое детей. Не всегда мы жили сыто. Отец же всегда старался где-то выгадать, чтобы накормить нас. Один раз решил принести с поля в сапогах немного зерна, но его поймал председатель колхоза. Отца посадили. Чтобы вызволить его из тюрьмы, мать продала только что с большим трудом отстроенный дом. Дав взятку каким-то начальникам, она все-таки спасла отца, но из деревни пришлось уехать»19.
К этой же категории вынужденных мигрантов относились и выселенные из столиц «политические» и члены их семей, ограниченные в выборе места жительства. В сталинской России существовали всем тогда понятные формулы: «минус три» — право селиться во всех городах, кроме Москвы, Ленинграда и Харькова; «минус шесть», «минус двадцать», «минус сорок» — когда к трем главным городам добавлялись столицы союзных республик и областные центры. Казань приняла немало таких переселенцев: «Неожиданно вызвали в НКВД. Там мне сказали, что мы должны в трехдневный срок выехать (-5) (из Ленинграда. – Авт.), чтобы выбрали город и сообщили. Выбрали Казань как университетский город»20.
Вторую, гораздо более многочисленную категорию мигрантов, составляли так называемые «привлеченные» огнями большого города — одаренные молодые люди, стремившиеся получить образование. Казань была особенно притягательна для них своими крупными вузами. Последнее обусловило, кстати говоря, не только внешнюю, но и внутригородскую миграцию.
Ускоренный рост городов спровоцировали развернувшиеся в 1920-е гг. острые дискуссии архитекторов на страницах журналов «Революция и культура», «Советское строительство», «Вестник Коммунистической академии», «Коммунальное дело» об «оптимальном» социалистическом городе, его размерах и форме. Разногласия касались определения оптимальной заселенности и структуры социалистического города. Вскоре оформились две противостоящие друг другу школы: урбанистов и дезурбанистов. Отстаивая разные точки зрения, они однако опирались на два общих постулата — о необходимости преодоления фундаментального противоречия между городом и деревней и об отмирании нуклеарной семьи, которая неизбежно будет вытеснена «новыми формами социалистического общежития».
Урбанисты, в частности известный социолог Л. Сабсович и архитектор Ю. Ларин, предлагали строить социалистические города в виде системы самодостаточных городских ядер, застроенных многоэтажными домами. Они считали, что на смену нуклеарной семье неизбежно придет коммунальный образ жизни. Поэтому за жильем следовало сохранить лишь функцию спальни. Все домашние виды деятельности должны были быть огосударствлены, и именно государству следовало в будущем заботиться обо всей социальной инфраструктуре — от общепита до яслей и детских садов.
Дезурбанисты, архитекторы-конструктивисты М. Охитович и М. Гинзбург, делали упор на безгородское общество, члены которого селились бы в жилых поселках, вытянувшихся вдоль транспортных магистралей. Их окружала бы первозданная природа, а доступ к коммунальным центрам обеспечивался бы благодаря всеобщей автомобилизации населения. Сами дома должны были представлять собой разборные жилые ячейки, которые можно перевозить на автомобилях и устанавливать в любом месте. Этот новый тип поселений должен был устранить различия между городом и деревней, заменив их некими агрогородами, равномерно разбросанными по территории всей страны. Впрочем, и урбанисты, и их оппоненты были едины в одном: они настаивали на создании принципиально новой городской среды как бы на пустом месте21.
Примером реализации архитектурных поисков 1920-1930-х гг. в Казани может служить построенный в 1933-1935 гг. по конкурсному проекту архитектора С. С. Пэна Дом печати. Это здание является одним из лучших образцов архитектуры отечественного конструктивизма. К счастью, более смелые конструктивистские проекты, воплощавшие реализацию революционных идей в абстрактно-геометрических формах (здания в виде трактора, звезды, серпа и молота и т. д.), своего воплощения в Казани не нашли. Здесь не было столь отчаянной теоретической полемики, как в столицах. Однако уже в 1924-1926 гг. архитектором Строительного управления инженеров ТАССР Ф. П. Гавриловым были сделаны некоторые наметки по застройке Казани, которые при успешной реализации придали бы ей характерные черты нового, социалистического города. В частности, по правобережью р. Казанки предполагалось создать новый крупный городской район социалистического типа с развитой инфраструктурой, ничем не уступающей центру, заселенный преимущественно рабочими. Разрабатывался также проект по объединению всех слобод в единую вокруг новой центральной городской площади под Кремлем, на территории бывшей Ярмарки. Здесь же предполагалось разместить новые советские культовые здания — Дворец труда, Дом татарской культуры. Однако кончина Ф. П. Гаврилова и тяжелые экономические условия не позволили проекту осуществиться.
Позднее, в 1933-1934 гг., появился второй грандиозный план застройки Казани. Архитектор В. Н. Дмитриев внес предложение о создании двух совершенно обособленных, независимых городских образований — «старой» и «новой» Казани. «Старую» Казань — левобережье р. Казанки — предлагалось оставить без изменений, нового строительства не вести. «Новый» город, с населением 300 тысяч человек, должен был расположиться на правом берегу реки. Таким образом, старый город, как носитель прошлого, был обречен на медленное умирание. В конце 1934 г. эта схема планировки и застройки Казани была обсуждена и отвергнута экспертной комиссией Наркомата коммунального хозяйства РСФСР в ВСНХ при ЦИК СССР.
Генеральный план реконструкции Казани был утвержден правительством лишь 19 июня 1941 г., за три дня до начала Великой Отечественной войны.
В реальности же вся осуществляемая в Казани во второй половине 1920-1930-х гг. практика градостроения была направлена на изменение тенденции моноцентричного развития города и создание города с множеством «пролетарских» центров. Карта города постепенно преобразовывалась так, чтобы увеличить число районов, располагающих крупными промышленными предприятиями22. Жилищное строительство, начавшееся в середине 1920-х гг., также было ориентировано в этом направлении. В годы первой пятилетки в Казани начал работу крупнейший в СССР меховой комбинат, дававший стране 50 % всей меховой продукции. Одновременно с сооружением его корпусов около Архангельской слободы в 1928-1931 гг. был создан «социалистический городок» для рабочих. Этот поселок, названный именем казанского революционера Лозовского, состоял из четырех-пятиэтажных домов. В квартирах (первые в Казани дома для рабочих) был водопровод, канализация, центральное отопление. Территория поселка была хорошо озеленена, благоустроена, было построено несколько детских садов и яслей, а также в 1935 г. Дворец культуры. Активное жилищное строительство началось также в окрестностях д. Воскресенское, где в годы первой пятилетки развернулось строительство ТЭЦ-1, а позднее заводов синтетического каучука и искусственной кожи.
Во второй пятилетке по объему строительства на первое место в городе выдвинулось северо-восточное Заречье. Пустырь вблизи д. Караваево превратился в огромную строительную площадку «Казмашстроя». Вблизи строящихся предприятий немедленно были размещены жилые дома и культурно-бытовые объекты. Возникли поселки: Свердлова, Орджоникидзе, Урицкого.
К 1940 г. в состав города вошли поселки: Бутырки, Воскресенский, 1 Мая, Калининский, Поповка, Кокушкино. Население Казани в то время составляло более 400 тысяч человек.
Предпринимались меры и по развитию транспортных коммуникаций, связывавших рабочие районы с центром города. 1 сентября 1926 г. была открыта первая в городе автобусная линия от начала Старой дамбы до слободы Восстания. В том же году открылось автобусное движение в Козью и Ново-Татарскую слободу. Были построены земляные дамбы, соединившие ряд слобод между собой: Крыловку с Удельной, Козью с Гривкой и Савиновской. Возобновилось трамвайное сообщение по четырем маршрутам (к 1940 г. их стало девять). В Ново-Татарской слободе, Жировке, Суконной слободе был проложен водопровод.
Несмотря на наметившиеся изменения, в целом Казань к концу 1920-х гг. «выглядела по-старому». По данным переписи 1926 г. 76 % жилых строений Казани находились в частных руках, тогда как на долю муниципализированных приходилось лишь 23,4 %, кооперативов и жилищных товариществ — 0,6 %. Оставались необитаемыми «вследствие их ветхости или полуразрушенного состояния» — 3,7 %. 86,9 % домов не были присоединены к водопроводу, только 22,5 % имели электрическое освещение. В 1926 г. было всего лишь 16,7 % каменных домов; 63,6 % составляли дома одноэтажные, 34,3 % — двухэтажные и 2 % — дома в три и более этажей23.
Некоторые черты подлинно «социалистического» города Казань начала обретать с 1930-х гг. Основное строительство по-прежнему велось на окраинах, благоустройство которых оставалось важнейшей политической задачей. По воспоминаниям современника, эта тенденция сохранялась и позднее: «Я жил в центре города, а работал на 16-ом заводе. В конце 50-х гг. этот рабочий район начал только строиться, но строился он очень быстро, кругом вырастали не только жилые помещения, но и дворцы культуры, парки. В центре дома были старые, без удобств и воды — каждое утро я ходил на колонку за водой. Поэтому я, да и многие, с кем я ездил на работу и кто жил в центре, испытывали чувство зависти к людям, которые вселялись в эти новые, благоустроенные пятиэтажки»24. Люди по-прежнему старались поселиться поближе к работе — большим плюсом считалось такое место работы, когда «обедать ходили домой»25.
В 1930-е гг. отстраивался Ленинский район, ставший к 1940 г. самым большим. Его архитектурный ансамбль стал воплощением образцовой социалистической городской среды: строились площади и разбивались скверы (организация публичного пространства), возводились помпезные дома культуры, знаковые скульптуры (концентрация культовых и культурных сооружений) и т. д. Монументальные «сталинские» шести-семиэтажные дома создавали стиль района. Пышный декор и мощные колонны, нарядные фасады, обильно украшенные скульптурой, неоклассические формы казались тогда залогом светлого будущего. На месте прежних слободок и д. Караваево появились новые поселки имени Орджоникидзе, Урицкого, Воровского, Парижской Коммуны. Этот район и сейчас может соперничать по престижности с историческим центром или, по крайней мере, претендовать на звание «второго центра» города. Заметим, что и в художественной литературе 1950-1960-х гг. Ленинский район неизменно олицетворял собой «Новую Казань» по сравнению с «Казанью Старой». «Кремль, а дальше — дамбы, асфальтированные дороги, ведущие в Новую Казань», — писал А. Абсалямов в романе «Орлята» в 1963 г.26
Произошла ликвидация этнической сегрегации внутри города. Документы свидетельствуют о постепенном размывании татарских слобод и равномерном расселении татарского населения.
Тем не менее, само понятие «окраина» не исчезло, содержательно оно осталось прежним, хотя топографически отдалилось от центра. Рабочие стали привилегированной группой, но медленные темпы реконструкции мест их обитания не позволяли изменить пространственную иерархию так же быстро, как и социальную. Даже в 1960-е гг., как сообщают современники, «все на улице Баумана было, а у нас на Достоевского и дальше — глушь»27, а уж «в 40-е гг. окраины города, по сравнению с центром, выглядели как настоящая деревня»28.
В 1930-е гг. в Казани был построен ряд показательных зданий, призванных подчеркнуть достижения советского строя. Большинство из них было связано с интенсивным развитием высшей и профессиональной школы: общежитие финансово-экономического института по ул. К. Маркса (1934), здание медицинского училища по ул. Жуковского (1934), здание Института советского права на площади Свободы (1935), здание Суворовского училища по ул. Толстого (1936), комплекс учебных корпусов, клиник и общежитий ветеринарного института (1936-1940), новый корпус химико-технологического института по ул. К. Маркса (1936), учебный корпус финансово-экономического института по ул. Бутлерова (конец 1930-х гг.) и др.
Город производил большое впечатление на зарубежных гостей. Так, британские профсоюзные деятели, посетившие Казань летом 1932 г., писали: «Приблизительно 40 % меховой торговли сосредоточено в этом городе, другая промышленность включает в себя производство обуви, кожаных товаров, свечей и мыла, автомобильных и самолетных двигателей. Казань гордится очень хорошим университетом с 15 специализациями, изучающими различные направления в культуре, юриспруденции, промышленности, инженерии, науке и искусстве. В этом городе 115 школ и дневных яслей, прикрепленных к заводам»29.
Новые строения, появившиеся в Казани в 1930-е гг., были разрозненны и буквально тонули в массе старых построек — социалистического облика в эти годы Казань по-прежнему еще не обрела, центральная часть города оставалась практически нетронутой. Вот как выглядела, по словам современника, довоенная Казань: «Казань довольно четко делилась на каменную и деревянную. Казань каменная начиналась от Кремля, а восточными ее границами были улицы: Первая Гора (Ульяновых), Бутлерова и Достоевского. Наиболее привлекательно выглядели улицы Баумана, Чернышевского, Карла Маркса, Большая Галактионовская (Горького), Большая Красная и поперечные им улицы. Но мне милее была Казань деревянная. На Бутлерова почти все дома были деревянными, как и в квартале домов напротив краснокирпичного больничного городка хирургической клиники Вишневского. Дома на нашей улице и дальше — на Волкова, Лихачевской (Айвазовского), Лесгафта, Достоевского, Первой Академической (Вишневского) — были в большинстве двухэтажными и выстроенными по одному образцу — с внушительными парадными дверями с крыльцом и навесом, выходившими на улицу, и скромным «черным ходом» во двор. Они имели большие, часто расположенные окна, так что комнаты наполнялись светом. На окнах красовались горшки с цветами и ситцевые занавески. Окна обрамляли наличники с треугольными выступами, часто с затейливой резьбой. Под крышами шли широкие карнизы и подкарнизники с фигурными выступами и также нередко украшенные резьбой. Над крышами иногда возвышались декоративные башенки-бельведеры. Между домами солидно громоздились ворота вместе с высокими заборами надежно скрывавшие от любопытных взоров жизнь, проходившую во дворах. До чего же уютными и интересными были эти дворы! Почти центр города и в то же время как в деревне. Сплошная лужайка, длинные веревки с вечно сушившимся бельем, дровяники, погреба, сараи. По вечерам в летнее время во двор из своих тесных квартир вылезало почти все население. Все здесь застыло в девятнадцатом веке, все так осталось и в двадцатом»30.
Важнейшей проблемой официального ландшафта, начиная с 1930-х гг., стало достижение идеологически корректного баланса между национальным и интернациональным. В этот период началось использование национальных декоративных схем и региональной специфики в республиканском строительстве и архитектуре. Так, архитектор П. Т. Сперанский применил татарский народный орнамент при проектировании малых архитектурных форм (беседок, киосков, павильонов, переходных мостиков в садах и парках). Удачное использование национальных мотивов можно проследить в работах архитектора И. Г. Гайнутдинова на фасадах зданий школы № 27 (ул. Эсперанто, 47) и Дворца культуры мехового комбината (ул. Тукаевская, 91), выстроенных в 1935 г. При реконструкции в 1938 г. кинотеатра «Унион» («Родина») архитектор П. С. Борисов также использовал в интерьерах и наружной отделке элементы национального татарского орнамента. Но широкого распространения подобные новаторские подходы не получили.
Таким образом, в 1920-1930-е гг. городское пространство Казани претерпело существенные изменения. Оно достаточно динамично развивалось и радикально реструктурировалось. Территория города постепенно расширилась. Появились новые многофункциональные районы. Обретая отдельные черты «социалистического» города, Казань к концу 1930-х гг. во многом оставалась еще типичным старым губернским центром со всеми присущими ему атрибутами и признаками. Сочетание «новой» и «старой» Казани с безусловным преобладанием последней становится определяющей чертой в облике и пространственной структуре города, сложившейся в 1920-1930-е гг.

ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Дневник комиссара // Казань. – 1998. – № 2. – С. 10.
2. Отчет о деятельности управления коммунального хозяйства при Наркомвнуделе АТССР за период времени с 1 января по 1 октября 1922 г. – Казань, 1922. – С. 5.
3. Рошаль М. Г. Записки из прошлого. – М., 1969. – С. 105.
4. Отчет о деятельности управления… – С. 47.
5. Старая и новая Казань. – Казань, 1928. – С. 195.
6. Там же. – С. 197.
7. Долгая, долгая осень. Энциклопедия жизни простого человека из слободы, составленная им самим // Казань. – 1993. – № 1. – С. 65.
8. Четыре сада Юнусовской площади // Казань. – 1993. – № 1. – С. 70.
9. О развитии транспортных коммуникаций в Казани см.: Донской С. Любовь к электричеству // Казань. – 1998. – № 1. – С. 8-15.
10. О наводнении см.: Остроумов В. П. Казань. Очерки по истории города и его архитектуры. – Казань, 1978.
11. Долгая, долгая осень… – С. 66.
12. Носов Н. Версты любви // Казань. – 1994. – № 9/10. – С. 12.
13. Там же. – С. 11.
14. Там же.
15. Кузнецова Л. Кому «лимончики»? О рождении в Казани «замечательного ребенка», вознесении в толпе на Бирже труда и гарантиях советской конституции // Казань. – 1995. – № 1/2. – С. 41.
16. Носов Н. Указ. соч. – С. 13.
17. Там же.
18. Интервью с NN (1928 г. р.). Из личного архива авторов.
19. Интервью с Т. А. Грузовой (1944 г. р.). Из личного архива авторов.
20. Шолпо В. Осколки зеркала // Казань. – 1994. – № 9/10. – С. 121-122.
21. О дискуссиях между урбанистами и дезурбанистами см.: Паперный В. Культура «Два». – М., 1996. – С. 60-72.
22. Подробно о строительстве в Казани во второй половине 1920-х –1930-е гг. см.: Остроумов В. П. Указ. соч. – С. 158.
23. Победоносцев И. Городские владения и строительство в ТР // Труд и хозяйство. – 1927. – № 11/12. – С. 20.
24. Интервью с И. Ш. Загидуллиным (1938 г. р.). Из личного архива авторов.
25. Интервью с Галимой Б. (1920 г. р.). Из личного архива авторов.
26. Казань в художественной литературе. – Казань, 1977. – С. 242.
27. Интервью с NN (1928 г. р.). Из личного архива авторов.
28. Интервью с Р. Васневой (1922 г. р.). Из личного архива авторов.
29. Soviet Russia 1932. Reports of Two Groups of Cooperators on a Visit to USSR in the Summer of 1932. – Manchester, 1933. – P. 16.
30. Наумов В. Три Казани // Казань. – 1998. – № 9/10. – С. 9.

Светлана Малышева,
доктор исторических наук,
Алла Сальникова,
доктор исторических наук