2006 2

«Отдал народу все богатства своего ума и сердца»

Константин Васильевич Волков (1871-1938)1 — видный советский хирург, яркий представитель плеяды ученых нашей страны. Сведения о нем включены в Большую медицинскую энциклопедию.
Большую часть своей жизни К. В. Волков посвятил служению чувашскому народу. Константин Васильевич приехал в уездный город Ядрин в 1911 г. в возрасте 40 лет. К тому времени он был уже опытным врачом. Под его руководством и по его проекту на средства купцов Таланцевыхв городе была построена первая в Чувашии хирургическая и глазная лечебница. Здесь он проработал свыше четверти века, сделал десятки тысяч сложнейших операций, вылечил огромное количество больных от трахомы и многих других заболеваний. К нему приезжали врачи на стажировку, с ним переписывались, советовались ученые-медики со всех концов СССР. Здесь же он написал десятки научных работ, стал известен всей стране. Впервые в Союзе Константину Васильевичу без защиты диссертации была присуждена ученая степень доктора медицинских наук. При жизни К. В. Волкова Ядринской хирургической лечебнице было присвоено его имя. Он имел звание Героя Труда. К. В. Волков активно участвовал в создании системы здравоохранения в Чувашии, являлся одним из организаторов профсоюза медработников. С 1927 г. он — член ЦИК Чувашской АССР. Он был поборником развития чувашской национальной культуры, сохранения природных богатств республики. «Волков отдал народу все богатства своего ума и сердца»2, — писал о нем один из его современников.
Константин Васильевич был не только замечательным хирургом и общественным деятелем. Человек широкой эрудиции и разносторонних интересов, он прекрасно разбирался в литературе, искусстве, философии; писал стихи, пел, рисовал. Его отличали высокая принципиальность, гуманное, чуткое отношение к людям. Современники писали: «Неправильно ценить его только как хирурга. Он был такой же величины духовным врачом. В любом положении умел утешить, незаметно подсказать линию поведения, а где нужно, помочь и материально»3. Чуваши называли его «вырăс тухтăрě» — «русский доктор», платили ему огромной любовью и доверием.
Его жизнь пришлась на трудное, противоречивое, богатое событиями время. Штрихи его незаурядной биографии отразились в документах, хранящихся в Государственном историческом архиве Чувашской Республики.
Константин Васильевич Волков родился 24 февраля (9 марта) 1871 г. в Казани в семье рабочего-ламповщика казанского театра. Нелегким было его детство. Ему едва исполнилось три года, когда умерла мать. Мальчик рано приобщился к труду. Отец, Василий Волков, был человеком пытливого ума, любил театр, художественную литературу, интересовался политикой. Все это передалось и сыну.
Константин окончил гимназию, естественное отделение физико-математического факультета Казанского университета и медицинский факультет Московского университета. Среди его преподавателей были такие светила, как И. М. Сеченов, Н. Ф. Филатов, Н. В. Склифосовский, В. И. Вернадский; среди сокурсников — будущие блестящие ученые В. П. Филатов, С. М. Бехтерев и др. В годы учебы в Казани он познакомился с предпринимателями и меценатами братьями Таланцевыми из Ядрина.
Получив диплом врача, К. В. Волков работал земским врачом в Московской губернии, служил в армии. В 1901-1905 гг. практиковался в Ялтинском уезде. Лечебница находилась в Мисхоре, он был в ней единственным врачом и поэтому приходилось быть универсалом. В свободное от работы время вокруг молодого врача собирались студенты, писатели, артисты, художники. Здесь он познакомился с Л. Н. Толстым, В. Г. Короленко, А. И. Куприным, А. М. Горьким, Л. Андреевым, Ф. И. Шаляпиным, В. О. Ключевским. Особенно близко сошелся он с Львом Толстым. В 1902 г. широкое распространение получил фотоснимок «Граф Л. Н. Толстой и его доктор К. В. Волков»4. Константин Васильевич неоднократно встречался с великим писателем, часто бывал у него в Гаспре как лечащий врач и просто гость, о чем позднее опубликовал интересные воспоминания5.
В 1904-1905 гг. К. В. Волков в качестве врача участвовал в русско-японской войне. В октябре 1905 г. выступал на антиправительственных митингах в Крыму. В 1906 г. некоторое время работал в медпункте завода братьев Таланцевых в Ядрине. В начале 1907 г. был арестован за участие в революционных событиях 1905 г. и сидел в тюрьме. После освобождения до 1911 г. работал врачом в Подольской губернии.
В том же году по приглашению братьев Таланцевых К. В. Волков начал строительство Ядринской лечебницы, которая уже в 1913 г. приняла первых пациентов. В первый же год работы хирургом им было прооперировано свыше 600 больных и оказана хирургическая помощь амбулаторно более четырем тысячам человек.
С 1914 г. Константин Васильевич участвовал в Первой мировой войне в качестве врача прифронтового госпиталя, был награжден орденом Св. Анны II степени. Вернувшись с фронта в 1918 г., сразу же возобновил работу лечебницы, окунулся в кипучую научную и общественную деятельность.
Около десяти лет с ним вместе проработала Анна Михайловна Бересневич — выпускница Ленинградского мединститута, впоследствии заслуженный врач РСФСР. Сохранились ее воспоминания о докторе Волкове и Ядринской хирургической лечебнице:
«Где я, — часто себя я спрашивала, — в глухой чувашской деревне или в центре научной мысли? Константин Васильевич был не только прекрасный хирург, но и акушер-гинеколог, и офтальмолог, и отоларинголог. И все это не было кладом, глубоко спрятанным в ящике письменного стола, нет, он охотно делился с нами и своими знаниями, и своими мыслями, и богатым опытом. Особое внимание К. В. обращал на лечение больных трахомой. И сколько их приходило, часто слепых, в сопровождении поводырей, мальчуганов 8-10 лет. И какая же была радость, когда эти самые больные уходили домой одни, без провожатых.
К. В. никогда не считался со временем, если это касалось больных. И весь персонал ему в этом не уступал. Невольно вспоминаются экстренные операции и днем и ночью. Никого не приходилось вызывать. Как из-под земли появлялись все: и персонал операционной, и свободные сестры, нянечки, врачи. К. В. очень ценил свой персонал, заботился о нем, знал всю жизнь, заботы, горе и счастье каждого из них. Весной во время разлива Суры, когда работы было значительно меньше, он нередко собирал больных, устраивал вечера вопросов и ответов, читал рассказы Чехова, Короленко, сказки Салтыкова-Щедрина. И как читал! Вызывая у них то слезы на глазах, то неудержимый смех. На эти чтения приходили няни, сестры, врачи и нередко жители города. К. В. свободно читал по-английски, по-немецки, по-французски, по-итальянски. Он хорошо писал стихи, рисовал красками и карандашом, имел прекрасный слух, часто пел романсы и песни и, главное, был незаменимым собеседником, оживляя всех своим весельем, остроумием, безобидной шуткой. Он любил жизнь во всех ее проявлениях, шел наравне с веком, интересовался всем новым и все лучшее старался взять. Много я впоследствии видела прекрасных хирургов, гуманных врачей, но такого человека, как К. В., я больше никогда не встречала»6.
Однако жизнь К. В. Волкова — это не только слава, почет и уважение, но и бессонные ночи мучений от несправедливости, клеветы и травли. Это исключение из партии, в ряды которой он вступил по убеждению в 60 лет и был преданным ее членом.
К сожалению, волна репрессий 1930-х гг. не обошла его стороной. Вначале пострадал старший сын Глеб. Его, как бывшего офицера царской армии, новая власть считала «чуждым элементом», несмотря на честный труд на производстве. По воспоминаниям современников, Глеб погиб в 1938 г. в сталинских лагерях. Сам Константин Васильевич был человеком всегда неудобным для властей. В молодости друзья охарактеризовали его так: «Энергичный, с добрым сердцем и злым языком, искатель истины и справедливости»7. Таким он оставался до конца своих дней. На сессиях ЦИК Чувашии К. В. Волков критиковал недостатки невзирая на чин, вплоть до секретаря обкома партии и руководителей правительства. Громил бюрократизм, «волокиту», «очковтирательство».
К. В. Волкова обвинили в защите сына-белогвардейца и в 1931 г. объявили выговор по партийной линии. Постоянно укоряли в том, что он засоряет аппарат лечебницы «чуждыми элементами», и Константину Васильевичу приходилось доказывать, что человек ценен своим трудом, отношением к порученному делу и совершенно неважно, какого он происхождения, если он полезен обществу. Обвинения и травля достигли своего пика в 1937 г. Тут ему припомнили и связь с Таланцевыми, и с «буржуазными националистами», и с «троцкистами». Сохранившиеся черновики писем Волкова этого периода свидетельствуют о том, насколько чудовищны и нелепы были обвинения, как он страдал от несправедливости и предательства тех людей, которым всегда верил: «Меня искрошили в мясорубке такой бдительности, которая называется… сведением личных счетов и местью за критику. Постановлением бюро РК от 22 октября я оказался исключен из партии, партколлегия областного КПК (Комиссия партийного контроля. — В. П.) это исключение подтвердила. Газетой “Красная Чувашия” в статье, подписанной секретарем ЦИК ЧАССР, я объявлен “врагом народа”. Постановлением сессии ЦИК выведен из состава членов ЦИК, а постановлением президиума ЦИК с лечебницы снято имя доктора Волкова, которое было присвоено 10 лет назад, т. е. когда я был беспартийным…»8.
Вначале К. В. Волков, как и многие репрессированные, наивно верил в Сталина, в партию и был уверен, что его преследует местная власть за критику. Он воспрянул духом, когда было опубликовано Постановление январского пленума ЦК ВКП(б) об ошибках парторганизаций при исключении из партии, ждал, что его вот-вот вызовут на партколлегию Комиссии партийного контроля, и справедливость восторжествует. Но позднее, видимо, пришел к убеждению, что Москва ему вряд ли поможет. Об этом говорят его письма за апрель 1938 г.: «Я апеллировал в партколлегию КПК ЦК. Но там не торопятся! 22 апреля истекает срок, назначенный пленумом ЦК для окончательного разбора дел об исключении, а я все жду, жду, жду… А меня лягают, кому не лень, забрасывают грязью, клеветой… Так что вот наш милый, добрый, любимый мною Ядрин отметил 25-летие моей работы в Ядрине, совпавшее с 40-летием моей врачебной работы… Остается ждать решения последней инстанции… Каковым бы оно ни было, на общественной ход истории оно, конечно, не повлияет. И с сознанием этого последнего утешения я готов безропотно опуститься на дно… Ну а личные переживания, это личные переживания и только…»9.
Обстановка стала настолько тяжелой, что К. В. Волков был готов уехать из Ядрина куда угодно, в любую сельскую больницу, но Наркомздрав Чувашии, всячески дискредитируя известного хирурга, в то же время не отпускал его, боясь всеобщего недовольства и возмущения. Вот одно из последних писем Волкова: «На днях получил утвержденный бюджет на 1938 год для лечебницы, из которого узнал, что моя прежняя ставка снижена с 1 200 руб. до 562 руб., а также ставка моей помощницы А. М. Бересневич с 800 руб. до 412 руб., при этом никаких объяснений. Я теперь буду получать меньше, чем только что окончивший врач на самом захудалом участке. Вот что значит жаловаться на советских “сквозник-дмухановских”… И к этому дополнительно такой штрих: наши повторные ходатайства об освобождении остаются без всякого ответа. Наркомздрав третирует нас не только как наемную прислугу, но как крепостных дворовых, с которыми у барина может быть только один разговор: в зубы или в конюшню… Дрянные людишки! Они воображают, что карман у меня самое чувствительное место. Очень ошибаются. Я с удовольствием готов уйти куда угодно на самую обычную докторскую ставку… Вы извините меня за беспокойство, но я надеюсь, что скоро сумею найти такое сносное… (слово неразборчиво. — В. П.), что никого не буду больше обременять никакими просьбами…»10.
28 июня 1938 г. К. В. Волков скончался. В свидетельстве о смерти указана причина — сыпной тиф. Тогда бывали еще случаи заболевания сыпным тифом, и лечащие врачи могли заразиться от больных. Но как это могло случиться с таким опытным врачом? Несомненно, его смерть ускорили трагическая судьба старшего сына и травля его самого.
По ходатайству Московского хирургического общества похороны состоялись в Москве, урна с прахом врача была замурована в стене Донского монастыря. Проводить гроб с телом вышли работники лечебницы и простые горожане. Чиновники присутствовать на похоронах бывшего в опале человека не решились. Но на всем пути до железнодорожной станции Шумерля стояли толпы скорбящих людей.
Были некрологи, статьи в центральных медицинских изданиях, однако жене Волкова Клавдии Владимировне было отказано в персональной пенсии. Ходатайства друзей и соратников о посмертной реабилитации тоже ни к чему не привели.
После смерти К. В. Волкова его семья переехала в Ленинград. До 1955 г., когда доброе имя доктора было восстановлено, дожила только старшая дочь Татьяна Константиновна Иезуитова. Клавдия Владимировна и младший сын Андрей умерли во время блокады, младшая дочь Елена, тоже врач, пропала без вести на фронте11.
В 1950-е гг. вышли статьи А. М. Аминева, В. А. Алексеева о К. В. Волкове, очерк А. М. Чистякова «Звезды не гаснут»12. В 1971 г. в Чувашии было широко отмечено 100-летие выдающегося врача. Ядринской больнице вновь присвоено имя К. В. Волкова, на здании лечебницы (сейчас это хирургическое отделение Ядринской больницы) установлена мемориальная доска.

I. Таланцевы Николай Михайлович (1865-1935), Михаил Михайлович (1866-?), Зиновий Михайлович (1868-1929) — предприниматели г. Ядрина, владельцы торгового дома «Братья Таланцевы». На их средства в Ядрине были построены здания реального училища, женской гимназии, хирургической и глазной лечебницы, приютов, более десятка школ на селе.

ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Большая медицинская энциклопедия. – М., 1976. – Т. 4. – С. 390.
2. Государственный исторический архив Чувашской Республики (ГИА ЧР), ф. 1203, оп. 1, д. 150, л. 1.
3. Там же, л. 10.
4. Алексеев В. А., Аминев А. М. Сельский врач. – Чебоксары, 1977. – С. 17.
5. Красная Чувашия. – 1935. – № 265. – 21 ноября. – С. 4.
6.  ГИА ЧР, ф. 1203, оп. 1, д. 150, л. 2, 11.
7. Там же, д. 112, л. 2.
8. Там же, д. 61, л. 4.
9. Там же, л. 8.
10. Там же, л. 9.
11. Алексеев В. А., Аминев А. М. Указ. соч. – С. 129.
12. Ялав. – 1965. – № 8. – С. 24.

К. В. Волков: Из воспоминаний о Л. Н. Толстом
Я служил тогда земским врачом в Ялтинском уезде и заведовал больницей в селе Мисхор. Осенью 1901 года разнесся слух, что на зиму приезжает на южный берег Крыма Л. Н. Толстой и поселится в имении графини Паниной «Гаспра», т. е. как раз на территории моего участка, в 10 минутах ходьбы от больницы. Все население ближайших селений было взволновано этим известием и с нетерпением ожидало приезда великого писателя. И действительно, вскоре Л. Н. приехал и поселился в Гаспре почти со всей своей семьей. Он был направлен сюда на всю зиму московскими врачами для лечения от упорной хронической малярии.
Приехав в Крым, Л. Н. со своей обычной жадностью ко всему стал ежедневно посещать окрестности, то пешком, то на верховой лошади. В одну из таких поездок он ушиб себе бедро, и это послужило поводом к нашей первой встрече в качестве врача и пациента. Встреча была довольно оригинальная. Меня вызвали спешно к Л. Н. около 10 часов вечера прямо с генеральной репетиции пьесы Островского «Не так живи, как хочется», которую я ставил в народном доме с любительской труппой из местных ремесленников и в которой сам играл заглавную роль Петра. Пришлось прервать репетицию и — как был на сцене: в красной рубахе, плисовых шароварах, смазных сапогах, — наскоро стерев грим, бежать в Гаспру, сдерживая волнение от предстоящей встречи с великим человеком. Меня привели к Л. Н. Он был один и лежал на кушетке. Пришлось, прежде всего, извиниться за свой костюм и объяснить причины моего невольного маскарада, но Л. Н. сразу и вплотную заинтересовался нашими постановками и даже обещал прийти на репетицию, что после и исполнил. Ушиб оказался незначительным и скоро прошел без всяких последствий. В это же первое посещение, узнав, что я земский врач, Л. Н. очень тепло и сочувственно отнесся к работе врача в деревне, несмотря на свое отрицательное отношение к медицине как к науке. Это отрицание, как известно, доходило до смешного. Он, например, самым серьезным образом оспаривал существование микробов, вызывающих заразные болезни. «В медицине, — говорил он, — я приемлю только три стороны: 1) гигиену, предупреждение болезни, 2) хирургию неотложного характера, вроде вправления вывихов, сращения переломов, 3) успокоение «болевых» ощущений и физических страданий». Столь узкая и в то же время столь самоуверенная оценка медицины в устах гениального художника производила довольно грустное впечатление. Но этими устами говорила в данном случае та «патриархальщина русской деревни», которая в беспощадной критике крепостнической и капиталистической эксплуатации готова была выкинуть за борт заодно с буржуазной цивилизацией и науку, и технику, и искусство.
Замечательно, что тот «священный ужас», с которым я — да и не один я — приближался к лицезрению этого гения, испарился без остатка после первых же двух-трех фраз. Величие куда-то незаметно исчезло, а на первый план выступили простота, непринужденность и милое добродушие близкого и родного дедушки.
В январе 1902 года Л. Н. заболел катаральным воспалением легких. Болезнь протекала очень тяжело. Я в это время был в Петербурге в научной командировке, но, получив телеграмму с просьбой поспешить с приездом, бросил все и через два дня был дома. В тот же вечер я поспешил к Л. Н. и нашел его в сильном жару. Закрыв глаза, с пересохшими губами, он беспокойно перебирал край вязаного шерстяного одеяла. Когда я подошел, он открыл глаза и, сразу узнав меня, сказал, видимо, продолжая ход своей мысли: «Ну, вот и хорошо… Все хорошо… Скоро конец,.. а я все тот же и по-прежнему исповедаю то, что признавал истиной, когда был здоров и далек от смерти…». И видно было, что он рад тому, что он «не струсил» перед страшным прыжком в неизвестность, «не изменил» себе и своим убеждениям. В течение этой болезни, особенно в минуты наибольшей опасности, Л. Н. с такой настойчивостью возвращался к этой мысли о твердости своей веры, что невольно возникало сомнение, действительно ли она была так несокрушима, как ей хотелось казаться. Нередко также Л. Н. во время своей болезни утверждал, что тяжелая болезнь есть великое благо, так как она заставляет человека серьезно проверить себя и задуматься над смыслом человеческой жизни.
Отношение Л. Н. к лечившим его докторам было двоякое. В периоды тяжелого состояния это была обычная покорность тяжелобольного. В периоды же относительного благополучия он любил проявлять снисходительное и несколько ироническое благодушие: делайте, мол, как хотите, если это вам нравится, а я вам не мешаю… И если не протестую, то только чтобы не огорчать вас и не противиться злу насилием. Однако эта ирония была несколько наигранной, так как в действительности Л. Н. следил за процессом лечения очень внимательно. Отрицая, например, действие настойки дигиталиса, он все же частенько проверял ее эффект по состоянию собственного пульса. Из медицинских мероприятий он положительно предпочитал наружные: банки, массаж, компресс. В отношении физической боли Л. Н. не отличался ни терпением, ни выносливостью. Однажды ему поставили мушку, которая оказалась особенно забористой, да вдобавок к тому часу, когда ее нужно было снять, запоздал доктор, и ему пришлось лишних полчаса испытывать жгучую боль. Вот тогда досталось докторам и медицине!.. Да и вообще, вопреки своему учению о непротивлении злу, Л. Н. по натуре был очень склонен к гневным вспышкам, проявлявшимся в резких и не всегда стесняющихся формой выражениях.
Однажды в моем присутствии Л. Н. распечатал принесенное с почты письмо от неизвестного ему лица. Письмо было с угла на угол перечеркнуто широкими желтыми полосами. Л. Н. удивили эти полосы, и он спросил, что это значит. Я объяснил, что письмо адресовано ему из тюрьмы и что оно прошло цензуру жандармского управления, которое использует раствор полуторахлористого железа для проявления написанного слюной в целях конспирации. Надо было видеть Л. Н., когда он понял эту механику царского сыска. Все его лицо вспыхнуло от негодования. «Ах, мерзавцы!.. С каким наслаждением я бы им вымазал рожу этой гадостью!».
Весной 1902 года заезжал к Толстому поэт Бальмонт, один из вождей символистов, и много читал ему из своих произведений. Л. Н. долго и терпеливо слушал нового поэта, но и здесь, нарушив заповедь непротивления, вспыхнул наконец боевым огнем и жестоко обрушился на самовлюбленного поэта. Особенно возмутили его «пьяные ландыши» в каком-то стихотворении Бальмонта: «Вы говорите, что пошли дальше Пушкина и Лермонтова. Хорошо. Потрудитесь, пожалуйста, написать несколько стихотворений, равноценных пушкинским, тогда я, пожалуй, поверю, что Вы пошли дальше, но не раньше…».
К старости, особенно после перенесенной болезни, Л. Н. легко выходил из душевного равновесия и был склонен «играть в милашку». Так он называл состояние особой душевной растроганности и умиленности, когда он не мог удержаться от прихлынувших разом слез. Рассказывая однажды вечером содержание романа Поленца «Крестьянин» мне и А. М. Горькому, он с дрожью в голосе и со слезой умилялся той сцене, в которой избитая мужем жена укладывает мертвецки пьяного мужа на постель, вытирает ему лицо, подкладывает подушку. Горький слушал, морщился, но промолчал. А когда мы с ним возвращались домой, он заметил: «Подушку под голову… Поленом бы его по башке. Вот это так…».
Ценя высоко художественный талант Горького, Толстой не одобрял его литературного «буйства» и почему-то еще не терял надежд на возможность обращения его на «путь истины». Это было сказано в противоположность А. П. Чехову, которого Л. Н. считал окончательным и безнадежным «агностиком».
За все время пребывания Толстого в Гаспре я виделся с ним почти ежедневно, оставаясь нередко и на ночные дежурства у его постели в особо тяжелые моменты. Но я никогда не был и не имел никакой склонности к толстовству и поэтому, несмотря на физическую близость, конечно, не мог рассчитывать на особое духовное сближение. Однако вопросы морали и религии меня интересовали не менее глубоко, хотя мы решали их по-разному, и это давало общую почву для разговоров, в которых Л. Н. нередко впадал в раздражение от моих, насыщенных еще стихийным материализмом, возражений: «Ну да, у вас там Спенсеры всякие… Куда уж до них недоучившемуся поручику Льву Толстому…». Справедливость требует сказать, что он обыкновенно тут же резко обрывал свою раздраженную реплику и самым милым тоном замечал, что сердиться нехорошо и что он не сердится. …
Красная Чувашия. – 1935. – № 265. – 21 ноября. – С. 4.

Публикацию подготовила
Валентина Питернова,
главный специалист ГИА ЧР