2016 3/4

Охрана мусульманских памятников (Академик В. В. Бартольд и Институт истории искусств в 1917 г.)

В. В. Бартольд. Фото электронного ресурса, режим доступа: http://www.runivers.ru/lib/authors/author3188.

Предметы мусульманской культуры входили уже в собрание первого публичного музея России — Петровской Кунсткамеры1. Соответствующие памятники принадлежали к числу первых объектов, на которые распространялись начальные меры государства по охране памятников старины (указ Петра I об охране Булгарского городища)2. Вместе с тем, лишь на рубеже XIX-XX вв., когда проблема охраны памятников начала привлекать к себе особое внимание широких кругов общественности, памятники мусульманской культуры начали осмысляться как особая категория того еще слабо дифференцированного целого, которое впоследствии получит наименование культурного наследия. В данной работе, опираясь на малоизвестные архивные материалы, мы постараемся проследить, как в 1917 г. проблема охраны мусульманских культовых сооружений вошла в число наиболее актуальных проблем музейного дела и охраны памятников.

7 марта 1917 г. в Институте истории искусств (далее — Институт), основанном в 1912 г. в Петрограде по инициативе графа В. П. Зубова3, было созвано совещание деятелей искусства и науки по вопросу об организации ведомства искусств. С докладом от имени Совета Института выступил известный историк Петербурга и сотрудник Института В. Я. Курбатов4. По итогам совещания была составлена комиссия для мотивировки принятой резолюции и разработки вопросов, относящихся к организации самостоятельного ведомства изящных искусств. Члены комиссии решили не ограничиваться мотивировкой, и подготовить проект временной организации ведомства, «осуществимой еще в условиях переходного времени». Для организации дальнейшей работы было создано семь подкомиссий, одна из которых была посвящена музейному делу и охране памятников. В состав музейной подкомиссии первоначально вошли: П. П. Вейнер, В. П. Зубов, П. И. Нерадовский, Н. Н. Пунин, М. И. Ростовцев (председатель), Д. И. Толстой, Д. А. Шмидт. Вскоре в нее были кооптированы и другие видные музейные деятели5. Доклады, изложенные на заседаниях подкомиссии, были посвящены актуальным вопросам музейного дела, охране памятников, проведению археологических раскопок и организации системы искусствоведческого образования. По итогам работы планировалось издание сборника трудов, который, фактически, должен был стать первым в России коллективным исследовательским проектом по вопросам музейного дела и охраны памятников. 4 июля 1917 г. комиссару Временного правительства над бывшим Министерством императорского двора было направлено соответствующее письмо, в котором сообщалось, что Комиссия готова представить свои материалы комиссариату для напечатания за государственный счет6. Проект этот, однако, не был реализован, как вспоминали впоследствии его инициаторы: «От комиссара над бывш[им] Министерством двора Головина было получено разрешение на печатание трудов Комиссии на государственный счет, но сначала перемена строя, а затем все возраставшие типографские затруднения сделали осуществление этого надолго невозможным»7.

В нескольких докладах, озвученных в ходе заседаний музейной подкомиссии, присутствовала «восточная» тематика. Так, например, сотрудник Этнографического отдела Русского музея императора Александра III, специалист по археологии и этнографии Северного Кавказа А. А. Миллер, предлагая схему организации в России ряда центральных музеев, подчеркивал важность создания в Петрограде или Москве особого Музея восточных древностей8. Однако эта тема как центральная была озвучена известнейшим востоковедом, специалистом по истории и культуре Средней Азии, академиком В. В. Бартольдом. Тема его доклада была сформулирована как: «По вопросу об охране нехристианских культовых древностей». В самом начале своего выступления автор обосновал тематику своего доклада. Под содержанием понятия «Нехристианские культовые древности» автор в первую очередь обобщал мусульманские древности, так как на Востоке в состав России входили области «сравнительно слабо затронутые культурой». Даже Забайкальский край, с самым многочисленным и развитым в культурном отношении буддийским населением, содержал памятники не ранее XVIII в., поэтому местные буддийские монастыри не могли быть причислены к памятникам старины. Вопрос о мечетях как памятниках старины, утверждал Бартольд, был поставлен русской наукой только после завоевания Туркестана, так как в других районах мусульманской культуры, например, на Волге или Черном море «завоеватели застали сравнительно молодую мусульманскую культуру без выдающихся культовых построек»9. Объектом изучения здесь были развалины покинутых городов (Великие Болгары), постройки не вполне определенного назначения (Башня Сююмбике) или чисто светские здания (Бахчисарайский дворец). На Кавказе большее внимание уделялось восточно-христианской культуре. Ситуация стала меняться в конце XIX в., когда «началась попытка перейти от прежних национально-культурных точек зрения к более широкому пониманию истории Кавказа как арены взаимодействия разнообразных культурных элементов»10. В этой связи и памятники мусульманской культуры начинают привлекать к себе новое внимание.

Сделав эти вводные замечания, далее Бартольд переходит к ситуации в Туркестане, с которым «в состав России вошла древняя культурная страна,.. где мусульманская культура достигла блестящего расцвета задолго до Крещения Руси». В первую очередь внимание исследователей здесь привлекали мечети (под которыми автор доклада понимает «все здания, связанные с мусульманским религиозным культом») Самарканда11. «В год русского завоевания» (1868) была предпринята попытка очистить центральную площадь города от торговых лавок, которые «не содействовали их (мечетей. — В. А.) сохранению, не говоря уже об оскорблении эстетического чувства; но эта попытка скоро была оставлена». Обращения представителей русской интеллигенции к правительству не возымели действия, и только обращение иностранных ученых к министру финансов С. Ю. Витте подтолкнуло власти к выделению определенных средств Археологической комиссии, которая и начала описание памятников12.

Кроме описания, определенные шаги сделаны были и в отношении установления надзора за сохранностью памятников, опять же, в первую очередь, самаркандских. Археологическая комиссия назначила своим агентом здесь В. Л. Вяткина, по словам Бартольда, «единственного из постоянных жителей города, интересовавшегося прошлым Самаркандской области». Вокруг развалин мечети в Анау была поставлена охрана из местных жителей. Однако, констатирует Бартольд, «вопрос об охране мусульманских культовых древностей до сих пор не был поставлен во всей его широте»13. Эта задача связана с более общим вопросом охраны памятников, которая, конечно же, отдельному человеку не под силу, поэтому необходимо «привлечь к этому делу местные научные организации», чего пока еще нигде не сделано. Единственное исключение здесь составляет передача охраны Великих Болгар в 1881 г. Обществу истории, археологии и этнографии при Казанском университете14. Пока в Туркестане нет высших учебных заведений, но существует уже ряд научных обществ (Туркестанский кружок любителей археологии, Закаспийский кружок любителей археологии и истории Востока); более того, планируется открытие в Ташкенте университета, установление связи между Туркестанским музеем и Академией наук. Это может помочь исправлению ситуации15.

Кроме того, в перспективе, как отметил Бартольд, необходимо создать «постоянную лабораторию для исследования древностей Туркестана», каковой мог бы стать Туркестанский археологический институт «с непременным условием привлечения местных сил»16. Успеху этих начинаний мог бы содействовать и «несомненный факт пробуждения среди мусульман интереса к своему прошлому»17. При этом вновь этот интерес оценивается весьма двойственно — с одной стороны признается широкий интерес местной прессы к открытию в 1908 г. развалин обсерватории Улугбека, с другой же отмечается роль в этом русских деятелей. Положительно оценивая издание работ Вяткина на эту тему, которое во многом делает данный памятник единственным, которому не грозит уничтожение, Бартольд при этом все же подчеркивает, что часть денег на издание этих работ была собрана не на месте, а в центре, в Петрограде18.

В прежнее время, по мнению академика, многие представители русской власти на местах сознательно противодействовали сохранению памятников местной старины, «ради мнимого слияния с русской государственностью и культурой»19. К такого рода мерам Бартольд относит не только пренебрежение физической сохранностью конкретных объектов, но и «варварское переименование исторических городов и селений». При этом в настоящее время, по его мысли, противодействие может быть встречено и с другой стороны. Обязательным является «целесообразное использование местных сил», но при условии, что общее руководство останется в руках центральных учреждений (Археологической комиссии, Академии наук, Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии)20. Это один из центральных тезисов ученого. Он считает, что вне зависимости от того, какие решения будут приняты по вопросам о культурной или политической автономии Туркестана, поднятым мусульманскими съездами, «крупные научные задачи могут быть выполнены в России только общегосударственными силами и средствами»21. Аргументация этого тезиса сводится к «мировому значению», «далеко выходящему за пределы местных, национальных и религиозных интересов», изучения памятников мусульманско-персидской архитектуры. Это ведет к важности изучения туркестанских мечетей вообще, не ограничиваясь одним Самаркандом, относительно которых нет не только мер по их охране, но даже сколько-нибудь полной регистрации22.

Более того, Бартольд утверждает, что «право на внимание русской науки имеют также памятники, расположенные по ту сторону государственной границы». В качестве обоснования им приводятся факты уничтожения британцами памятников мусульманской архитектуры23.

Перечень неотложных мер включает по мысли ученого следующие шаги: необходимо объявить государственной собственностью те памятники прошлого, которые не служат к настоящему времени религиозным целям, и «определить право общегосударственных научных учреждений на изучение остальных»24, составить списки памятников обеих категорий и регулярно их обновлять. «Общность государственных и культурных интересов позволяет надеяться, что и при новых условиях будет возможным продолжение той работы русских ученых в мечетях, с которыми местное мусульманское население до сих пор мирилось, по всей вероятности, только под давлением силы»25. Все сказанное относится к охране городищ, проведению раскопок, а также обнаруженных в ходе раскопок культовых древностей26.

Доклад Бартольда как один из первых документов о необходимости сохранения мусульманских памятников в дореволюционной России, привлекает внимание и своей риторикой, позволяющей уточнить особенности дискурсивного пространства российской востоковедческой мысли рубежа XIX-XX вв. С одной стороны, показательно, что характеризуя продвижение Российской империи в Среднюю Азию, Бартольд именует этот процесс не иначе как «завоеванием». Это слово и производные от него несколько раз встречаются в тексте доклада. С другой стороны, намечая модус будущих действий в данной области, он, хотя и подчеркивает важность обращения к силам местного населения, все же руководящую роль оставляет за столичными институциями. При этом им декларируется определенная «общность государственных и культурных интересов», что кажется особенно неоднозначным при упоминании чуть раньше некоего «права» «на внимание русской науки», обращенного к памятникам, расположенным «по ту сторону государственной границы». Академические интересы выступают чуть ли не обоснованием политической экспансии, совсем недавно еще именовавшейся «завоеванием».

Представляется, что здесь мы видим проявление той самой ситуации отечественного востоковедения, которая была отмечена в недавних исследованиях по истории российской науки начала ХХ в. Как отмечает К. Брандист: «Эксплицитная оппозиция Бартольда по отношению к тому, что мы бы сейчас назвали евроцентризмом, позволяла ему представлять свой подход как свободный от идеологии и, следовательно, строго научный. На самом же деле, однако, этот подход был глубоко идеологическим, так как осуществляемая Бартольдом валоризация ‘‘культурного обмена’’, ‘‘взаимного влияния’’ и т. п. служила научному обоснованию имперской экспансии»27. Анализируя риторику текстов В. В. Бартольда и других представителей «школы Розена»*, исследователь показывает парадоксальную двойственность их эксплицитного противостояния европоцентризму. Прогрессивная в своем практическом измерении деятельность ориенталистов оказывалась чистой химерой, так как предлагаемый ими «проект гегемонии» не имел в имперской России никаких институциональных оснований и апеллировал к «некоему трансцендентальному процессу исторической эволюции»28. Охрана местных памятников выступала в данном случае как один из способов поддержания местной, локальной идентичности. Но парадокс ситуации заключался в том, что эта поддержка местной ситуации не была чревата ростом сепаратизма, а, наоборот, рассматривалась как обязательное условие формирования прочной «панроссийской идентичности»29. Проводимая под руководством академических экспертов из центра, она могла осуществляться так, что «самодеятельность» местных сил оказывалась под контролем. Этот контроль был, конечно, определяем как академический, но при продекларированной «общности государственных и культурных интересов» в нем имманентно присутствовали и политические коннотации.


*Школа отечественных востоковедов, сформировавшаяся в конце ХIХ в. вокруг барона В. Р. Розена, декана факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета.

В заключение логичным представляется сказать несколько слов о дальнейшей истории взаимоотношений Бартольда и Института. Выступление на заседании подкомиссии по музейному делу и охране памятников не было здесь единичным эпизодом. В начале XX в. Бартольд сотрудничал с Институтом, хотя нельзя сказать, что сотрудничество это было особенно тесным. Показательно, что в написанных через несколько десятилетий воспоминаниях директора Института, графа В. П. Зубова, Бартольд упоминается среди сотрудников отделения (разряда) истории изобразительных искусств, но имя и отчество его (в отличие от всех прочих, сопровождаемых хотя бы одним инициалом) не приводится30.

В 1918-1920 гг. В. В. Бартольд читает в Институте специальные курсы лекций по культуре мусульманского мира. В 1922-1923 гг. лекции по истории мусульманства Африки и Испании, проводит семинарий «Средневековые города Персии» и просеминарий «Взаимодействие культур мусульманской и дальневосточной»31.

В числе его «внекурсовых лекций» 1920 г. значились следующие темы: «Мухаммед и Ислам», «Чингиз-хан и монгольская империя», «Тимур и Средняя Азия». На открытых заседаниях Института им были прочитаны доклады: «Башня Кабуса, как древнейший датированный памятник персидской мусульманской архитектуры» (10 апреля 1919 г.), «Ориентировка первых мечетей Мухаммеда до установления ориентировки в сторону Каабы» (25 декабря 1919 г.). Оба доклада легли в основу статей, опубликованных во втором выпуске первого тома Ежегодника Российского института истории искусств. В отчете о деятельности Института за 1924 г. указывалось, что с 1922 г. В. В. Бартольд ведет научную работу по теме «Материалы для библиографии мусульманской археологии, из бумаг В. Г. Тизенгаузена»32.

В ноябре 1921 г. Бартольд (наряду с С. Ф. Ольденбургом и Л. Я. Штернбергом) был утвержден Государственным художественным комитетом в должности Действительного члена Института по разряду истории изобразительных искусств33. Участвовал он и во внутренней жизни Института, например, при обсуждении проекта нового институтского устава в мае 1920 г. Тогда он поддержал своего коллегу по Академии наук С. Ф. Ольденбурга, выступившего против деления Института на две ассоциации, в связи с тем, что «учреждение научной ассоциации и должностей действительных членов нанесет ущерб Высшему учебному заведению, понижая уровень его преподавательского персонала»34. С середины 1920-х гг. сотрудничество В. В. Бартольда с Институтом фактически прерывается.

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. Станюкович Т. В. Кунсткамера Петербургской академии наук. – М.-Л., 1953. – 240 с.

2. Разгон А. М. Охрана исторических памятников в России (XVIII в. — первая половина XIX в.) // Очерки истории музейного дела в СССР. – М., 1971. – Вып. VII. – С. 304-305.

3. Сыченкова Л. А. Первые эксперименты в сфере искусствоведческого образования: незаполненный пробел в истории науки об искусстве // Ученые записки Казанского университета. Серия: Гуманитарные науки. – 2014. – Т. 156. – Кн. 3. – С. 223-231.

4. Курбатов В. Я. Необходимо ли самостоятельное ведомство изящных искусств? Доклад, прочитанный по поручению Совета Института истории искусств на совещании деятелей искусства 7 марта 1917 г. – Петроград, 1917. – 25 с.

5. Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб), ф. 82, оп. 1, д. 7, л. 105 об., 107 об.

6. Там же, д. 11, л. 3.

7. Краткий отчет о деятельности Российского института истории искусств // Задачи и методы изучения искусств. – СПб., 2012. – С. 192.

8. ЦГАЛИ СПб, ф. 82, оп. 1, д. 9, л. 33-34.

9. Там же, д. 10, л. 103.

10. Там же, л. 104.

11. Там же, л. 105.

12. Там же, л. 106.

13. Там же, л. 108.

14. Астафьев В. В. Общество археологии, истории и этнографии при Казанском университете и его уникальный опыт интерпретации исторических памятников // Вопросы музеологии. – 2011. – № 1 (3). – С. 81-85; Сидорова И. Б. Ученое братство: Общество археологии, истории и этнографии при Казанском университете (1878-1931 годы). – Казань, 2014. – Ч. 1. – 304 с.

15. ЦГАЛИ СПб, ф. 82, оп. 1, д. 10, л. 109.

16. Там же.

17. Там же.

18. Там же, л. 110.

19. Там же.

20. Там же, л. 111.

21. Там же.

22. Там же, л. 112.

23. Там же, л. 114.

24. Там же.

25. Там же.

26. Там же, л. 116.

27. Brandist, C. The Dimensions of Hegemony: Language, Culture and Politics in Revolutionary Russia. Leiden, The Netherlands, 2015. – Р. 54.

28. Ibid. – P. 57.

29. Tolz, V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. – Oxford, 2011. – P. 37.

30. Зубов В. П. Страдные годы России. – М., 2004. – С. 103-104.

31. Краткий отчет о деятельности… – С. 220, 223. 224.

32. Там же. – С. 206, 204, 210, 211.

33. Там же. – С. 196.

34. ЦГАЛИ СПб, ф. 82, оп. 1, д. 56, л. 27.

 

Виталий Ананьев,

кандидат исторических наук