2008 1

«Печать царства Казанского»


В 2005 г. город Казань отпраздновал свое тысячелетие. В 2007 г. исполнилось 430 лет и его гербу. Речь идет о сфрагистическом памятнике 1577 г. — о государственной печати, где впервые официально помещена «печать царства Казанского».
Казанский герб привлекал к себе внимание практически всех авторов, писавших об истории Казани. Известный советский археолог А. В. Арциховский, посвятивший одним из первых большую работу эмблемам вышеупомянутой печати, писал: «Казанскому гербу повезло. Местные краеведы им интересовались в отличие от краеведов других городов, равнодушных к истории своих геральдических эмблем. Этой темой успешно занимались П. Заринский, Н. П. Загоскин, П. М. Дульский...»1. А. Арциховский считал, что подобное внимание исследователей к гербу Казани объясняется, во-первых, тем, что «герб этот не менялся вовсе».
Действительно, на протяжении XVI-ХХ вв. казанская эмблема сохраняла неизменность двух основных компонентов — дракона и короны. Прежде всего, это показательно для официальных знаков — гербов, печатей, знамен. Но и чисто художественные изображения казанской эмблемы отличаются стабильностью.
В словесном выражении эмблема практически также не претерпела изменений. Одно из наиболее ранних ее описаний содержит указ об изготовлении гербового знамени царя Алексея Михайловича2. Указ предписывал сделать в Оружейной палате знамя, на котором «написать живописцу Станиславу Лопуцкому разных государств четырнадцать печатей в гербах (гербовых щитах. — Н. С.)». По поводу казанской эмблемы записано: «Печать Казанская, на ней в каруне Василиск, крылье золото, конец хвоста золот». Автор рисунка знамени известен. Это смоленский шляхтич С. Лопуцкий, который «расписывал» знамя вместе со своими учениками И. Безминовым и Д. Ермолаевым. С. Лопуцкий подготовил много учеников, являясь ведущим мастером-«знаменщиком» в Оружейной палате, где был неоднократно «жалуем за многую работу», «за доброе мастерство». Косвенным свидетельством иностранного авторства композиции знамени может служить поворот всадника на груди орла не в традиционную правую от зрителя сторону, а в левую, как принято в геральдической науке, с которой Лопуцкий в силу своего происхождения был знаком. В описании казанской печати также использовано характерное для польского контекста слово «василиск» вместо привычного отечественного «дракон».
Наиболее поздней точкой отсчета в официальном описании казанского герба можно считать Указ Екатерины II «Об утверждении гербов городов Казанского наместничества» от 18 октября 1781 г., в котором отмечается, что герб Казани «старый», закрепляются его геральдические цвета: «Змий черный под короною золотою, казанскою, крылья красные, поле белое»3. Данный казанский герб отныне вносился в верхнюю часть щита «вновь сочиненных гербов» городов Казанского наместничества, которых, не считая Казани, было 12. Среди них, правда, выделялся старый герб Свияжска, не требовавший, как все старые гербы, дополнения в виде гербового знака вышестоящего административного центра.
Вторая причина, которую А. В. Арциховский считал крайне существенной при объяснении историографического внимания к казанскому гербу, — это сохранившиеся татарские предания об основании Казани. Они составляют большой комплекс, объединяющий, как известно, три цикла, среди которых легенды о перенесении города и о змеях представляют наибольший интерес4. Считается, что легенда о «местном угодье, и о змииском жилище» — территории возникновения Казани впервые появилась в «Казанском летописце», историко-публицистическом сочинении 1564-1565 гг. Как бы скептически исследователи ни относились к «Казанской истории», видя в ней «мутный источник», изобилующий «разными домыслами и прикрасами», многие «частности», приводимые автором, долгие годы жившим в Казани, можно воспринять как достоверные. Например, описание природы, красот флоры и фауны того места, где возникла Казань: «Место пренарочито и красно велми, и скотопажитно, и пчелисто, и зверисто, и рыбно, и всякого угодья много, яко не мощно обрести другаго такова места во всей Руской нашей земли нигде же таковому подобно месту красотою и крепостию и угодием человечским, не вем же, аще есть будет в чюжих землях»5. По-видимому, довольно точно автор определяет топографические параметры расположения древнего города: «...и обрете место на Волге, на самой украине руской, на сей стране Камы реки, концем прилежаху к Болгарской земли, другим же концем к Вятке и к Перме»6. Подобное сообщение позволило археологу историку А. Х. Халикову высказать предположение, что Казань была основана на окраине булгарской земли, на северо-западном пограничье (р. Казанка), а само слово «казан» «означало в прошлом начало границы, края, предела»7, т. е. в домонгольское время Казань могла быть своеобразным пограничным пунктом.
Как бы составляя для читателя единое представление о городе Казани, автор «Казанской истории» вслед за географическим описанием помещает исторический текст, связанный с закладкой города.
Легенда о закладке Казани в своей основе содержит сюжет о борьбе человека с чудовищем — страшным двуглавым змеем: «Змий велик и страшен о дву главу: едину имея змиеву, а другую главу волову. Единою пожираше человеки, и скоты, и звери, а другою главою траву ядяше». Его истребил волхв, который обложил его жилище сеном и тростником, полил все это серой и смолой и поджег. Царь же «возгради на месте том Казань»8.

Печать 1577 г.: а–лицевая сторона с изображением казанской эмблемы; б–оборотная сторона.


А. В. Арциховский продолжает легенду, замечая, что крылатому змею удалось улететь на соседнюю гору Джилан-Тау (Змеиная гора), где впоследствии был основан Илантовский, или Зилантов, монастырь. От этого названия, как пишет А. Арциховский, образовано слово «Зилант» — главный змей легенды и казанского герба.
«Казанская история» явилась для А. В. Арциховского существенным подспорьем в его концепции об исторических корнях древнерусских областных гербов. Однако подобных исторических обоснований возникновения других эмблем он обнаружить не смог, так же как и произвести абсолютную идентификацию эмблем упоминаемых им шести серий рисунков9.
Несмотря на методическую значимость и приоритетность тематики, обусловленную историческими коллизиями, новаторская для своего времени работа А. В. Арциховского в свете позднейших геральдических, сфрагистических, археологических исследований вряд ли может соответствовать современным воззрениям на государственную печать Ивана IV и на толкование ее изобразительных сюжетов.
Государственная печать Ивана IV, о которой идет речь, уникальна не только как памятник российской средневековой сфрагистики, но и как источник, отражающий концепцию государственной власти русского царя. Немецкий историк Г. Штёкль, посвятивший завещанию и печати русского государя специальное исследование10, отмечал, что в плане выяснения взглядов Ивана Грозного на власть и государство печать не уступает по своему значению знаменитой полемической переписке царя с А. М. Курбским.
Наиболее важными моментами для раскрытия этой ее значимости Г. Штёкль считал, как, впрочем, и авторы последующих работ, посвященных печати11, ее датировку и смысловую интерпретацию.
При исследовании вопроса о времени создания печати отмечалось, что дата изготовления очень важна, ибо позволяет связать печать с конкретными историческими событиями, а так же поставить вопрос о литературной основе сюжета композиции, обнаружив близкие по хронологии письменные свидетельства. На них можно опереться в расшифровке эмблем и объяснении иносказательного языка печати.
В результате корректировки титула Ивана IV и анализа западных печатей, в частности «печати полотцкой», на которой в качестве символа города изображены «колюмны» — знак литовских князей, дающий самую раннюю дату создания печати (1563 г.) и самую позднюю (1579 г.) — год захвата Полоцка Стефаном Баторием, вероятным временем ее появления признается 1577 г., ибо в 1578 г. ею уже скреплен договор с Данией12. С подобной датировкой согласен и Дж. Линд13.
Дата создания печати включает российский сфрагистический памятник в круг символики, появившейся в связи с Ливонской войной, которую вел Иван IV за овладение прибалтийскими землями. Успехи, одержанные в 1577-1578 гг., явились побудительным мотивом для создания государственной печати, в эмблемах которой нашли отражение подлинные завоевания и оптимистические ожидания Ивана IV, казавшиеся на фоне замечательных военных побед также вполне реальными. Речь идет о печатях Риги и Ревеля, которые никогда не были завоеваны Иваном Грозным, но их эмблемы, не соответствующие подлинным гербам этих городов, изображены вместе с другими клеймами вокруг двуглавого орла.
Печатью 1577 г., как об этом свидетельствует и более позднее ее использование (в 1583-1584 гг.), скреплялись документы международного характера: договоры, официальные письма иностранным государям, грамоты, подтверждающие полномочия русских послов. Подобной по статусу и по форме печати ранее не было в отечественном делопроизводстве. Г. Штёкль писал, что формальный принцип расположения отдельных изображений вокруг центрального предмета русским был известен, но из совсем другого источника — из икон. Подобного сфрагистического прецедента не существовало. Однако он не сомневался, что создание государственной печати, представляющей собой сочетание общегосударственной эмблемы и территориальных «печатей», не являющихся в своей основной массе реальными печатями и тем более гербами, не выглядит случайностью: композиция в целом символизирует единство земель, объединенных под эгидой московского государя. Как отмечалось выше, в комплекс клейм входили и территории, еще не принадлежавшие Русскому государству. Однако Ивану IV важна была подобная мистификация для того, «чтобы произвести впечатление на получателя», и как элемент его последующей «игры» с рядом государей прибалтийских стран, в частности со Швецией14.
Сочинение эмблем и композиция печати, типичная для государственных печатей многих европейских стран той эпохи, на которых в гербовых щитах изображались эмблемы земель, имели свой смысл, ибо ставили русскую печать, скреплявшую международные акты, в круг обычных для Западной Европы атрибутов королевской или императорской власти. В свете большого интереса к иерархии европейских государств, который характерен для русского правительства того времени, знакомство с институтами внешнего оформления верховной власти западноевропейских государей и подражание им выглядит вполне правдоподобным.

Большая печать императора Священной Римской империи 1562 г. Фердинанда I Габсбурга (печать Ивана IV 1577 г. является ее аналогом).

Если говорить об «образце» для подражания, то Г. Штёкль и другие исследователи приводят в качестве примера печати императора Священной Римской империи, где «от Сигизмунда до Карла V двуглавого орла окружает кольцо из гербов земель»15. Упоминаются также и государственные печати Польши и Великого княжества Литовского, где в период правления династии Ягеллонов существовали печати с гербами земель, окружавшими центральную фигуру. Печати польских королей, как считают исследователи, в Москве были хорошо известны.
Относительно гербов, окружающих центральную фигуру (сидящий на троне король или гербовой одноглавый орел), польские историки поясняют, что такие символы, как «pars pro toto» — часть целого, определяют размер находящейся во владении суверена территории и одновременно структуру государства и образующих его областей. Отдельные гербы провинций «символизируют не только конкретную область, но и ее самоуправление, судопроизводство, организацию обороны, представительство в сейме, а также различные исторические традиции»16.
Однако русская печать имела свою специфику: подавляющее большинство эмблем, окружавших центральную фигуру как на лицевой, так и на оборотной стороне, не существовали в качестве изображений на реальных печатях, тем более не являлись гербами городов и областей. Как неоднократно доказывалось в отечественной историографии, в рассматриваемую эпоху в Русском государстве гербов не существовало, что обусловлено особенностями его исторического развития.
Тем не менее трудно согласиться с утверждением Г. Штёкля, что «все без исключения многочисленные звери на эмблемах... не имели отношения к символике Московской власти... Просто в большую государственную печать включали то, что случайно оказывалось под рукой»17.
Стилевая близость печати 1577 г. к памятникам отечественного изобразительного искусства XVI в. с их символизмом, библейскими образами, с их ярко проявляющейся тенденцией вкладывать в изображение самых простых явлений скрытое значение, с сильным звучанием догматической и морализующей темы, единством сюжетов изобразительного искусства и литературных сюжетов и прочих, дает возможность интерпретировать эмблемы печати как определенные символы. Общий смысл композиции печати и детальный разбор клейм произведен в ряде работ18. Необходимо отметить, что в основе подбора и воспроизведения фигур печати лежали отнюдь не геральдические начала. Символы, образное выражение которых имеется на печати в виде представителей животного мира, отдельных предметов оружия, атрибутов царской власти, — это, по-видимому, символы идей, а не символы территорий, которыми впоследствии становятся отдельные эмблемы. Эти символы растолковывались и интерпретировались в литературных памятниках, в образном, «картинном» выражении фигурировали в произведениях изобразительного искусства того времени.
Предлагаемое толкование символики изображений говорит об идейных создателях подобного идеологического памятника. Несомненно, это были люди сведущие, образованные, начитанные, сторонники властной теократической доктрины. К ним принадлежал прежде всего предстоятель Русской Православной Церкви митрополит Макарий, один из активных сторонников Ивана IV, прославлявший деяния русского царя. Известно, что митрополит Макарий, инициатор, составитель и редактор «энциклопедических» книжных сводов, являлся также организатором особой «макарьевской» художественной школы. Специалисты отмечают, что круг работ макарьевских мастеров широк и разнохарактерен (иконопись, миниатюра). В миниатюрах преобладает графическое начало и прослеживается знакомство с западноевропейским искусством19. Под непосредственным руководством митрополита Макария возникает школа «царских живописцев» — предшественница Оружейной палаты XVII в. Сам он был «иконному писанию навычен», разбирался в живописной символике20. Кто-то из художников макарьевского круга был наслышан о геральдических принципах, что нашло отражение в специфике передачи украшенных «гербами» щитов, которые держат некоторые воины на иконе «Церковь воинствующая». Необычная икона написана мастерами макарьевской школы во вторую половину 1550-х гг.21 Хотя по поводу ее трактовки нет единого мнения, щиты со светскими фигурами (двуглавый орел, змея и др.) предположительно держат представители знатных иностранных родов, которые могли подобные щиты употреблять. Для русского воинства такие щиты не были характерны.
Геральдичность фигур на щитах весьма приблизительна, и количество светских фигур ограничено: «Церковь воинствующая» создана задолго до печати 1577 г. с подобными эмблемами.
Существует мнение, что мастера, призванные Макарием для выполнения «государевых заказов», участвовали в создании миниатюр Лицевого свода (1568-1576). Ко времени его изготовления в царской книгописной мастерской в Александровской слободе митрополита Макария уже не было в живых. Однако не изменились принципы воззрения на царскую власть, связанные с ее возвеличением и необходимостью единения подданных под властью самодержца для победы над врагами — «неверными».

По-видимому, сохранился и штат прекрасных писцов и живописцев в «государевой палате», основы которой заложил митрополит. Тот же самый знакомый с западным геральдическим искусством художник мог отобразить царское представление о власти в символах, знакомых ему, в частности, по наиболее популярной из читаемых книг средневековья — Псалтири. Учитывая личное участие Ивана Грозного во многих мероприятиях по оформлению истории его деяний и даже в выборе сюжетов изобразительного искусства22, можно утверждать, что и в символике печатей, особенно связанных со скреплением грамот, отправляемых за рубеж, нашел отражение образ мыслей и воззрения самого царя.
Кстати, Псалтирь создавалась в Александровской слободе в то же время, с июня 1576 г. по январь 1577 г.23, что и описываемая печать, удивившая иностранную дипломатию формой, известной Европе, но не характерной для России.

" Другой татарский флаг" с изображением черной совы с желтой грудкой.

По-видимому, символика русских печатей, используемых в дипломатической практике, становилась в какой-то мере известной западному миру, чему способствовала и публикация в Европе иностранных трудов о России. Например, в «Записках о Московии» С. Герберштейна описаны русские печати, монеты, знамена. «Книга о флагах» К. Алярда, представляющая собой компилятивный труд, в котором использованы различные эмблемники, гербовники и имеются изображения флагов многих стран, содержит, кроме трех флагов «Его царского величества Московского» конца XVII в. или даже начала XVIII в. («Книга о флагах» переведена на русский язык в начале XVIII в.), «флаг Цесаря от Тартарии»: на золотом (желтом) поле изображен черный дракон, вправо от зрителя, «с василисковым хвостом»24. Дракон изображен без короны, рисунок отступает от отечественного типажа подобной эмблемы. Рядом помещен «другой татарский флаг» (такова подпись): на золотом поле черная сова с желтой грудкой.
Можно было бы предположить, что флаг татарского цесаря появился как заимствование из «Титулярника» 1672 г. — рисованной золотописцами Посольского приказа книги, предназначенной в основном для нужд этого приказа. Однако детали того и другого рисунка не совпадают, к тому же «Титулярник» существовал в трех экземплярах, два из которых исполнялись по заказу царских особ, один — для нужд Посольского приказа.
Полного тождества между эмблемами печати 1577 г. и «Титулярника» нет. В «первом русском гербовнике» появились совершено другие, чем на печатях, символы Перми, Ярославля, Рязани и других городов. Именно «Титулярник» 1672 г. практически лег в основу материалов, использованных при составлении российских городских гербов в XVIII в. Изобразительная сторона эмблем печати 1577 г. (не следует забывать, что первоначально был сделан рисунок, по которому вырезалась матрица печати) и «Титулярника» разнится. В оформлении «Титулярника» проявилась тенденция сочетания традиционного русского стиля с западноевропейским, наблюдается «подгонка» помещенных на печати известных старых форм к новомодным потребностям и веяниям. В художественной мастерской Посольского приказа в XVII в. трудились прекрасные русские мастера, однако им нередко приходилось прибегать к западноевропейским справочникам-эмблемникам, чтобы «не отставать» в своем творчестве от привозных художественных изданий эмблематического или орнаментального характера. Миниатюра, представляющая казанский герб, выполнена исключительно изящно. Дракон в царской короне повернут влево от зрителя, что соответствует западноевропейским геральдическим правилам, с которыми все более с правления Алексея Михайловича начинает знакомиться Россия.
Со времени «Титулярника» история герба Казани по основным параметрам развития вписывается в контекст эволюции городской геральдики Российской империи.
Потребность в особых отличительных знаках для знамен полков, размещенных в результате военных реформ Петра I по городам, обусловила создание в 1712 г. в Оружейной палате знаменного гербовника, где были собраны эмблемы городов и областей, которые отныне все считались городскими и наносились на полотнища военных знамен. В качестве образцов использовались рисунки «Титулярника», а так же рисунки, взятые из только что переведенной по приказу царя книги «Символы и емблемата». Здесь помещалась и казанская эмблема, заимствованная, судя по всему, из «Титулярника».

По своему художественному исполнению изображения на знаменах не достигли строгой геральдической формы и напоминают простые рисунки: эмблемы изображены без гербовых щитов — основной детали каждого герба, не соблюдено и такое геральдическое правило, как неналожение металла на металл и цвета на цвет. Негеральдичность в воплощении городских гербов, с точки зрения определенных канонов геральдического искусства, выработанных в Европе, применение которых превращало рисунок в герб, свидетельствует, что в начале XVIII в. существовала лишь тенденция к превращению известных территориальных эмблем в городские гербы. Не случайно царь-реформатор в инструкции герольдмейстеру подчеркивал, что в России составление гербов — «дело нового основания».
Одной из первых работ в России приглашенного из Европы специально для составления гербов Ф. Санти становится геральдическое оформление государственного герба и печати. В его бумагах сохранился документ на французском языке и в переводе: «Герб Его императорского величества с колорами или цветами своими». Кроме двуглавого орла со святым Георгием на груди, в нем описаны и прочие титульные эмблемы, которые можно уже назвать гербами, ибо, положив в основу рисунки «Титулярника», Ф. Санти придал им геральдическую форму: стабилизировал положение фигур в щите, по геральдическим правилам использовал определенные цвета и металлы, приведя их в строгое соответствие. Казанский герб у Ф. Санти описан следующим образом: «Поле серебряное с драконом или змием черным, у которого крылья красные, а коронован златой или желтой короною; тот же дракон сидит на зеленом дерне»25.
Существенную роль в становлении в России городских гербов сыграл царский указ 1724 г., предписывавший «во всех судебных местах сделать печати, а именно: в губерниях и провинциях и в городах, которые имеют гербы, на тех вырезать тех городов гербы, а которым нет, то нарисовать приличные вновь в Герольдмейстерской конторе, и с оных отослать те рисунки для рассылки во все судебные места в Юстиц-коллегию»26. Предшествующим указом «О форме суда» печать с гербом города вводилась в судебное делопроизводство. В результате этих указов город получил официальный символ, а создание герба города стало делом государственной важности. Осуществить это мероприятие должно было государственное учреждение — Герольдмейстерская контора, Сенат же рассылал в различные ведомства предписания об оказании ей помощи в работе.
Чтобы определить, какой герб имеется у города, Герольдмейстерская контора рассылала в губернские и провинциальные канцелярии анкету с вопросами о хозяйственном развитии подведомственных городов, их внешнем виде и отличительном знаке. Судя по сохранившимся документам, ответов на запрос Герольдмейстерской конторы пришло довольно много. Однако поразительное единообразие наблюдается в ответах на последний вопрос анкеты: ни о каких прежних городских гербах большинство провинциальных канцелярий не знало. Причем отрицательно на этот вопрос ответили многие учреждения тех территорий, чьи эмблемы имелись в «Титулярнике» и изображались к этому времени на знаменах полков, размещенных в городах.
Собственно о городских гербах имеются сведения не более чем в десяти откликах с мест. Это, прежде всего, гербы прибалтийских городов, которые появились во времена шведского владычества, и некоторых украинских городов, которые им пожаловали польские короли. Пришли положительные сведения из Ярославля, Симбирска, Уфы и Казани. Донесение из Казанской губернской канцелярии от 9 января 1725 г. содержало четкий ответ: «А герб в городе имеетца татарских званей, на котором изображен змей, а около змея слова “печать великого государя”»27.
Нет ничего удивительного в том, что казанцы быстро и четко ответили на вопрос центрального учреждения о гербе города. Если им не были знакомы печать 1577 г., «Титулярник» 1672 г., где изображался символ Казани, то с печатями, скреплявшими документы, выходящие из канцелярии воеводского правления, они, без сомнения, сталкивались. Как показали недавние исследования российских архивистов, казанские воеводы использовали «печать царства Казанского» с 1591 по 1707 г.28 Она прикладывалась к подорожным, проезжим грамотам и к наказам. Только в одном фонде «Грамоты Коллегии экономии», хранящемся в Российском государственном архиве древних актов, выявлено 29 оттисков однотипной казанской печати. Начиная с 1597 по 1650 г. к публично-правовым актам — документам договорно-распорядительного вида прилагалась однотипная черновосковая печать. Она обозначена так: «Государева царева и великого князя Феодора Ивановича (Алексея Михайловича) всеа Руси печать царства Казанского». На подлинниках сохранился черновосковой оттиск печати «с изображением крылатого змея». При одном документе имеется уточнение: «К грамоте приложена средней величины черновосковая печать с изображением Зилантова змея (с поднятою правой лапою)»29. Последнее уточнение подсказывает нам, что и на прочих казанских печатях этого времени крылатый дракон в короне изображался идентичным образом — влево от зрителя, с поднятой правой лапой. Во всяком случае, публикация казанских печатей в XIX в. (1596, 1637 и 1693 гг.)30 демонстрирует подобную композицию и детали эмблемы, хотя заметно, что рисунки, по которым изготовлялись матрицы печати в разное время делала не одна рука.
Стабильность эмблемы «печати царства Казанского» соответствует упорядочению правил ее использования. Ее прикладывали к определенному виду документов исключительно казанские воеводы. Свияжские воеводы к различным документам, в том числе и к ввозным грамотам, прикладывали собственные печати, имеющие совсем другие изображения: скачущий вправо единорог, перекрещенный ружьем, единорог или грифон31.
 

   

 Печать царства Казанского под грамотой воеводы князя И. М. Воротынского 1596 г., данной архимандриту Казанского Преображенского монастыря Арсению с братией.

 Печать царства Казанского под оброчной грамотой 1637 г., данной архимандриту Свияжского Богородицкого монастыря Герасиму с братией.

 Печать царства Казанского под ввозной грамотой 1693 г., данной игумену Казанского Кизического монастыря Ипатию с братией.


Подьячий Посольского приказа Г. К. Котошихин, бежавший в 1665 г. в Швецию, так описал «состояние Московского государства» в период правления Алексея Михайловича: «А грамот и гербов на дворянства... (царь. — Н. С.) никому не дает, потому что гербов никакому человеку изложити не могут... Так же и у старых родов князей и бояр, и у новых истинных своих печатей нет. Да не токмо у князей и бояр, и иных чинов, но и у всякого чину людей Московского государства гербов не бывает. А когда лучитца кому к каким писмам или послом к посолским делам прикладывать печати, и они прикладывают, у кого какая печать прилучилась, а не породная»32.
Подобное сообщение не только информирует об отсутствии в Российском государстве в 1660-е гг. личных гербов, которые могли бы помещаться на дворянских печатях, что видел Г. К. Котошихин в это время за рубежом, но и о том, что у должностных лиц имелись печати, пусть не родовые, которыми они скрепляли служебные документы. У казанских воевод так же, как и у свияжских, скорее всего они также существовали. Однако казанские воеводы использовали на службе «печать царства Казанского» с однотипным изображением — дракон в короне.
Значимость «печати царства Казанского», как следует из документов, связанных с ее хранением и функционированием, несомненно, выходит за рамки делопроизводственного компонента. Об этом свидетельствуют три документа, опубликованные М. П. Лукичевым и А. Л. Станиславским в 1995 г.33 Первый документ — Грамота казанскому воеводе князю Ю. П. Ушатову и дьяку Ф. Ф. Лихачеву о порядке хранения и использования печати Казанского царства, посланная царем Михаилом Федоровичем через четыре месяца после избрания его на царство. Он несколько раз использует слово «по-прежнему», желая, видимо, подчеркнуть, что статус печати (а следовательно, и комплекс дел, решаемых с ее помощью) не должен быть подвергнут каким-то переменам, несмотря ни на какие катаклизмы. Печать по-прежнему должна храниться в Казанской разрядной избе (иначе — Съезжей палате) в особом ящике, запечатанном личными печатями двух воевод. Соответствующие документы должны быть оформлены от имени только первого воеводы, чьей привилегией являлось пользование печатью Казанского царства.

Изображение дракона с надписью "Царь казанский" (по титулу Ивана IV) из "Титулярника" 1672 г.

Появление второго документа было вызвано нарушением принципов хранения и использования Казанской печати. Вопреки правилам, которые запрещали выносить ящик с печатью из Разрядной избы, где первый воевода в присутствии второго воеводы и дьяков скреплял документы печатью, по указанию казанского воеводы В. П. Морозова ящик с печатью приносили к нему домой — «печатати отписки для государевых скорых отпусков». Это считалось, по-видимому, серьезным нарушением, во всяком случае явилось причиной претензий к Морозову другого казанского воеводы В. В. Волынского и обратило на себя внимание царя Михаила Федоровича, его отца Святейшего патриарха Филарета, которые поручили расследовать инцидент специальным людям, подключив к этому даже казанского митрополита Матвея.
Третий документ, датированный 1627 г., представляет собой отписку боярина, казанского воеводы В. П. Морозова, который признается, что старый подьячий и сторож из Разрядной избы приносили ему ящик с печатью «на его двор», но он запечатывал только начисто переписанные документы, предварительно обсудив их в «Съезжей палате при товарище своем и при дьяках». Вслед за прикладыванием печати она немедленно, как писал В. П. Морозов, отправлялась в ящике в Съезжую палату.
Подобные меры предосторожности и охраны Казанской печати были предприняты после того, как она в период Смутного времени сыграла определенную роль в борьбе за власть различных политических группировок. В 1612 г. после смерти и бегства из Казани воевод власть в городе перешла к казанским дьякам, один из которых Н. М. Шульгин не без помощи такого удостоверительного средства, как печать, насаждал свою власть в Казанском крае, раздавая земли, жалованье и прочие льготы своим сторонникам. Фактически он претендовал на роль главы Казанского региона34. Поэтому не случайно сразу же после выборов царя и немедленного ареста дьяка прежний порядок функционирования печати, как символа стабильности региона, был восстановлен.
Значение «печати царства Казанского» неоднократно подчеркивалось исследователями и во второй половине ХVII в. Она, как символ местной власти, передавалась, в первую очередь, при смене воеводского правления одновременно с ключами от «каменного» и «деревянного» города35. Система пользования печатью оставалась незыблемой, однако, помятуя о конфликтах 1627 г., в наказах специально отмечалось, что «всякие дела печатать» можно только в Приказной палате, где вместе с первым воеводой, прикладывавшим печать, обязательным признавалось присутствие второго воеводы и дьяков, «а на дворе у себя никаких дел не печатать».
Столь бросающаяся в глаза регламентация «печати царства Казанского», особая значимость ее в делопроизводстве Казанского региона, неизменность символики вряд ли являлись случайностью. Устойчивость казанской символики в эмблематическом поле Российского государства, кажущаяся на первый взгляд малозначимой, на самом деле является дополнительным показателем особой «заинтересованности и важности». Подобные детали, вплетаясь в контекст взаимоотношений «центра и региона», расширяют рамки этого контекста до проблемы политики русского правительства по отношению к Казанскому краю.
 
ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Арциховский А. В. Древнерусские областные гербы // Ученые записки МГУ. – 1946. – Вып. 93. История. – Кн. 1. – С. 58-59.
2. Опись московской Оружейной палаты. – М., 1884. – Ч. III. – Кн. 1. – С. 44-49.
3. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). – СПб., 1842. – Собрание 1. – Т. ХХI. – № 15260.
4. Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. – М., 2004. – С. 214.
5 . Казанская история. – М.-Л., 1954. – С. 47; Кунцевич Г. З. История о Казанском царстве. – СПб., 1905. – С. 236.
6. Казанская история… – С. 47.
7. Халиков А. Х. О времени, месте возникновения и названии города Казани // Из
истории культуры и быта татарского народа и его предков. – Казань, 1976. – С. 14-15.
8. Казанская история… – С. 48.
9. Соболева Н. А. Российская городская и областная геральдика ХVIII-ХIХ вв. – М., 1981. – С. 194-203.
10. Stőkl G. Testament und Siegel Ivans IV. – Opladen, 1972.
11. Соболева Н. А. Российская городская и областная… – С. 154-167; Она же. О датировке большой государственной печати Ивана IV // Россия на путях централизации. – М., 1982. – С. 179-186; Она же. Гербы городов России – М., 1998. – С. 99-105; Линд Дж. Большая государственная печать Ивана IV и использованные в ней некоторые геральдические символы времени Ливонской войны // Архив русской истории. – 1994. – Вып. 5. – С. 201-226.
12. Соболева Н. А. О датировке большой… – С. 180.
13. Линд Дж. Указ. соч. – С. 209.
14. Там же. – С. 213.
15. Stőkl G. – Op. cit. – S. 53.
16. Piech Z. Herrscher und Staat in den ikonographischen Quellen im Zeitalter der Jagiellonen // Die Jagiellonen. Kunst und Kultur einer europaischen Dynastie an der Wende zur Neuzeit. – Nürnberg, 2002. – S. 38.
17. Stőkl G. – Op. cit. – S. 58-59.
18. Соболева Н. А. Российская городская и областная… – С. 153-167; Она же. О датировке большой… – С. 179-186; Она же. Гербы городов России. – М., 1998. – С. 99-104.
19. Подобедова О. И. Миниатюры русских исторических рукописей. – М., 1965. – С. 135-136.
20. Дробленкова Н. Ф. Макарий // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вторая половина XIV-ХVI вв.– Л., 1989. – Ч. 2. – С. 85.
21. Антонова В. И., Мнева Н. Е. Каталог древнерусской живописи. – М., 1963. – Т. 11. – С. 128-134; Морозов В. В. Геральдика на иконе «Благословенно воинство» // Советская археология. – 1983. – № 2. – С. 247-253.
22. Подобедова О. И. Миниатюры русских исторических… – С. 140; Она же. Московская школа живописи при Иване IV. – М., 1972. – С. 5.
23. Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI-ХVII вв. – М., 1980. –
С. 246.
24. Алярд К. Книга о флагах. – СПб., 1911. – Ч. 2. – № 80, 81. – С. 87.
25. РГАДА, ф. 1363, оп. 1, д. 11, л. 3.
26. ПСЗ. – СПб., 1830. – Собрание 1. – Т. VII. – № 4552.
27. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 26.
28. Лукичев М. П., Станиславский А. Л. Печать Казанского царства начала XVII в. // История и палеография. – М., 1993. – С. 237.
29. Документы по истории Казанского края. – Казань, 1990. – № 45.
30. Сборник снимков с древних печатей, приложенных к грамотам и другим юридическим актам, хранящимся в Московском архиве Министерства юстиции / Сост. П. Иванов. – М., 1858. – Табл. VIII, № 148; XIII, № 135; XIX, № 301.
31. Документы по истории Казанского... – № 31, 56.
32. Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. – М., 2000. – С. 49.
33. Лукичев М. П., Станиславский А. Л. Указ. соч. – С. 241-245.
34. Там же. – С. 239.
35. Ермолаев И. П. Среднее Поволжье во второй половине XVI-XVII вв. – Казань, 1982. – С. 109-110.

Фото из личного архива автора.

Надежда Соболева,
доктор исторических наук (Москва)