2001 3/4

«Я служил любимому мной делу и сохранял ценнейшее достояние Знания и Культуры»

Вынесенные в заголовок слова принадлежат известному ученому-историку и краеведу Ивану Михайловичу Покровскому, одному из тех, кто стоял у истоков архивного дела в Республике Татарстан. Непростая судьба этого человека вобрала немало как счастливых, так и горьких страниц. Дореволюционная деятельность И.М.Покровского была весьма насыщенной и плодотворной: заведующий кафедрой истории русской церкви Казанской духовной академии, доктор церковной истории, редактор журнала "Известия по Казанской епархии", автор более 40 научных трудов, лауреат Российской Академии наук и Ученого общества истории древностей при Московском университете, действительный член Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете, кавалер орденов Св. Анны, Св. Станислава, Св. Владимира; был награжден золотой медалью Императорского общества истории и древностей российских, Золотой Уваровской медалью и т.д. Во многом благодаря стараниям Ивана Михайловича удалось спасти, сохранить и сделать доступными для широкого круга исследователей бесценные документальные богатства нашего края. "Я не столько археолог и музеист, сколько историк-археограф и архивист", — говорил он. После революции 1917 года Покровский являлся членом и председателем комиссии по охране архивных фондов и музейных памятников Казани и Казанской губернии, заведующим историко-культурной и бытовой секцией Казанского губернского архива. В 1926 году он был уволен из архива. Когда управляющего Жакова спросили, за что "сократили" Покровского, тот ответил: "У него в секции часто бывали духовные лица и пользовались книгами бывшей Духовной академии". Затем Покровский работал архивариусом Татстатуправления и Государственной плановой комиссии Татарской республики, являлся сотрудником иностранного отдела Казанской центральной библиотеки им. В.И.Ленина. 3 октября 1930 года он был арестован органами ГПУ ТАССР. Вместе с другими профессорами Казанской духовной академии был облыжно обвинен в организации филиала Всесоюзного центра церковно-монархической организации "Истинно-православная церковь", якобы существовавшего на территории ТАССР, проведении антисоветской агитации. Постановлением Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 5 января 1932 года И.М.Покровский, осужденный по статьям 58-10, 58-11 УК РСФСР, был выслан в Казахстан сроком на 3 года.

Постановлением Президиума Верховного суда ТАССР в 1964 году И.М.Покровский был реабилитирован посмертно.

19 апреля 1941 года И.М.Покровский скоропостижно скончался в кабинете директора Государственного музея ТАССР в момент передачи в дар музею бесценных документов и материалов по истории Татарстана из своего архива, в частности, о расстреле крестьян в селе Бездна Спасского уезда. Незадолго до смерти он передал в дар музею уникальные книги из своей библиотеки и редкую, очень ценную коллекцию шамаилов в количестве 70 штук, являющуюся ныне основной частью коллекции шамаилов в фондах Госмузея РТ и его гордостью. По завещанию И.М.Покровского большой фонд из его архивов и богатой научной библиотеки был передан в дар библиотекам Казани и Москвы.

Постановлением Кабинета Министров РТ в 2000 году дом И.М.Покровского, который был построен в 1902 году по проекту известного архитектора К.С.Олешкевича, и где провел последние годы жизни ученый, признан памятником истории республиканского значения и занесен в Государственный охранный реестр. На доме установлена мемориальная доска. Этот дом, ставший, по выражению известного историка Г.Н.Вульфсона, "островком старины" среди обступивших его со всех сторон каменных многоэтажек, хранит дух своего времени и свидетельства о жизни своих обитателей. В нем и сейчас живут его внучка и правнуки.

Ивана Михайловича всегда окружали люди, к которым он относился с большой нежностью и любовью. В его письме из Чернигова, где в 1908 году он принимал участие в работе XIV Всероссийского археографического съезда, есть такие строки: "Так бы и полетел к вам, мои дорогие. Поверьте, что у меня часто навертываются слезы от мысли, что я так далеко от вас. Очень боюсь, что не хватит моего терпения и я уеду, не дождавшись конца съезда. Ты, дорогая моя Веруша, береги милых деток и скажи им, что я скоро, скоро приеду. Целую их горячо, горячо...". Трепетное, заботливое отношение друг к другу проявлялось между членами семьи и в тяжелые для нее времена. Когда И.М.Покровского в 1932 году выслали в Алма-Ату, одна из его дочерей, врач по профессии, поехала к нему, чтобы быть рядом и разделить с ним трудности пребывания в ссылке, хотя сама при этом рисковала своей репутацией. Другая дочь отправилась в Москву и, попав на прием к М.И.Калинину, добилась освобождения отца. Удивительным теплом веет от воспоминаний о дедушке его внучки Т.В.Троепольской. И хотя она была еще маленькой, когда его не стало, детские впечатления, рассказы бабушки, отношение в доме к памяти И.М.Покровского позволяют воссоздать образ этого человека.

 

Из заявления

И.М.Покровского в Центральный архив Татарской Социалистической Советской Республики

10 октября 1928 г.

г.Казань

Прошу Татцентрархив выдать мне подробную справку, исчерпывающую мою службу и разностороннюю работу в Казанском губархиве, с учреждением Татреспублики переименованном в Татцентрархив. При этом считаю нужным сообщить следующее.

Во-первых, я начал охрану казанских архивов ранее учреждения Казанского губархива и официального назначения меня с 1-го марта 1919 года на службу в губархив. В конце осени 1918 года губернский архив был частично выброшен из помещения Канцелярии (нижний этаж губернаторского дома) на двор под звонницу и его начало засыпать снегом. Об этом первому дали знать мне, как давно и долго работавшему в казанских архивах при составлении своих ученых исследований по местной истории. Узнав о таком печальном факте, я лично, без всякого промедления отправился к профессору Н.Ф.Катанову, бывшему председателю Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете, и вместе с ним мы поспешили на место архивной катастрофы и нашли архивные дела, книги и печатные издания губернаторского архива уже под снегом. Сбросив лопатками снег с бумаг, мы снова водворили выброшенное на место, заперли архив и поручили следить за архивом служителю губернаторского дома, который сообщил мне об опасности, грозившей архиву. Что касается жандармского архива, то, боясь за его судьбу, мы приняли меры к тому, чтобы его возможно скорее перевезли в университет или во вновь устраиваемое помещение архива при образовавшемся тогда Археологическом институте, в бывшем Коммерческом училище, ныне Институте сельского хозяйства и лесоводства.

Когда большинству казанских архивов, особенно упраздненных учреждений, стала грозить большая опасность, а губархив все еще не был сорганизован, я вместе с профессорами Катановым, Харламповичем и некоторыми другими стал внимательно следить за главными архивами г.Казани, в том числе я лично взял под свою охрану, точнее наблюдение, архив бывшей Канцелярии попечителя Казанского учебного округа и рядом с ним архив 1-й мужской гимназии. Прибывший из Москвы для организации Казанского губархива т.Львов предлагал мне занять должность управляющего вновь учреждаемого Казанского губархива, но я отказался, не имея склонности к административной работе и желая быть непосредственным работником по архивному делу, к тому же я в то время с профессорством в академии был исправляющим должность библиотекаря академии. Увлекшись архивным делом еще со студенческой скамьи, я предпочел службу архивному делу преподаванию в Казанском педагогическом институте, куда мне предлагали подать заявление на кафедру русской истории.

В феврале 1919 года, когда я еще официально не служил в Казанском губархиве, я, по предложению управляющего губархивом, взял на себя обязанности председателя комиссии по охране казанских архивов, а с 1-го марта 1919 года официально назначен на службу в Казанский губархив на должность губернского архивариуса и заведующего 1-м отделением губархива, которое при моем содействии было открыто в здании бывшей библиотеки Казанской духовной академии. Ввиду предстоящей ликвидации академии библиотека с ее ценнейшим рукописным отделением была закреплена за губархивом вместе со зданием и огромным инвентарем, который я ревниво охранял во все время моей службы в Татцентрархиве.

Во-вторых, почти все главные архивы упраздненных учебных заведений, ныне хранящиеся в секции культуры и быта, как то: архивы Казанской духовной академии, Казанских высших женских курсов, Родионовского института, Промышленного училища, Псковской военной гимназии (б[ывшего] Кадетского корпуса, эвакуированного в Казань), 1[-й] и 3 [-й] мужских гимназий и многие другие перевезены в 1-е отделение лично мной в 1919-1921 гг., причем некоторые из них приходилось вырывать как из огня и не без препятствий. А часть архива б[ывшей] Канцелярии попечителя Казанского учебного округа, содержащая в себе важнейшие дела Государственных испытательных комиссий с 80-х гг. XIX в. по 1916 г. с копиями дипломов юристов, филологов и историков, математиков и медиков за все это время, в силу исключительных обстоятельств, когда здание б[ывшей] Канцелярии попечителя заняли воинские части и в здание архива не было доступа, по частному согласию коменданта здания поздней осенью 1921 года я вместе с сыном вывез эти дела в 1-е отделение на салазках по глухой Красной улице. Архив Военного окружного суда, ценнейший для истории революции в Поволжье, к сожалению, совершенно погиб. Здание его было занято Военным трибуналом, судившим дезертиров гражданской войны. При всех моих стараниях, даже с официальными предписаниями, я не мог туда проникнуть, чтобы вывезти архив. Погиб ценнейший и старейший казанский архив Загородного архиерейского дома, приведенный мной в полный порядок в начале XX столетия, когда я писал свою докторскую диссертацию в бытность профессором академии. Когда до меня дошел слух об опасности, грозившей этому архиву, и когда мы вместе с только что назначенным управляющим Губархива бросились в Загородный архиерейский дом, то по озеру Кабан нам встретились только обгоревшие листы бумаги, разнесенные по льду (дело было в феврале или марте 1919 г.). Архив накануне нашей поездки был сожжен дотла.

В-третьих, во время своей службы архивному делу в Татреспублике я не был только собирателем, хранителем, систематизатором архивных фондов и не ограничивался только выдачей справок; вместе с этим я был научным работником. Под моим непосредственным наблюдением и, в значительной степени, руководством в 1-ом отделении и секции работали над разборкой, описанием и научным обследованием архивных материалов штатные и нештатные работники Центрархива.

В-четвертых, как заведующий секцией, бывший ординарный профессор, имеющий ученую степень доктора истории, напечатавший во время своей более чем 25-летней учено-профессорской деятельности до 250 печатных листов разных исследований, долго работавший в центральных архивах при составлении своих исследований, я по предложению управляющих Татцентрархивом в разное время читал для казанских архивариусов научные и популярные лекции для поднятия квалификации архивариусов. Эти лекции касались вопроса о центральных (столичных) архивах дореволюционного времени, их содержании, состоянии, постановке в них архивного дела, истории памятников древней русской письменности, начиная с XI в. и т.д. Попутно давались общие сведения по археографии и палеографии в самом широком смысле этих отраслей знания. На лекциях показывались всевозможные образцы древнерусских письменных памятников и печатных изданий. Давались сведения о том, как постепенно печатная книга вытеснила рукопись, а бумага заменила другие материалы письменности.

В-пятых, в секции культуры и быта с библиотекой и рукописным отделением под моим наблюдением и руководством постоянно работали посторонние лица из научных работников Казани и приезжие, а также студенты казанских и неказанских вузов. К сожалению, в настоящее время я не могу припомнить и назвать всех научных работников, занимавшихся в секции культуры и быта при мне. Все же многих из них я помню, помню и вопросы, по которым они работали в рукописном отделении и по печатным изданиям, хранившимся в библиотеке. Назову их: П.И.Луппов, преподаватель Вятского педагогического института, он работал по истории Вятского края, в частности, по вопросу о просвещении вотяков; профессор Пермского университета А.А.Савич по вопросу о хозяйстве северных монастырей, в частности, Соловецкого монастыря. Из казанских научных работников в секции культуры и быта работали профессор] Восточного педагогического института М.А.Васильев — по памятникам древней литературной и апокрифической письменности, С.Г.Губайдуллин — по библиографии о татарах, Г.М.Залкинд — о раскольничьих и сектантских стихах и, кажется, еще об отпадении татар от христианства — по делам Духовной консистории, Е.И.Чернышев, впоследствии управляющий Татцентрархивом, изучал курмышскую писцовую книгу и другие документы старинного помещичьего вотчинновладельческого характера. Бывали и работали другие научные работники в секции культуры и быта, например, Н.Ф.Калинин. Последним из них при мне в секции работал известный казанский экономист, ныне покойный Д.П.Арцыбашев, который вместе со мной наметил план по разработке социально-экономического прошлого г.Свияжска и Свияжского уезда в XVI-XX вв. на основании рукописных и печатных материалов.

Кроме профессоров и преподавателей вузов, под моим руководством в секции постоянно работали студенты и студентки вузов по составлению докладов и письменных зачетов по обществоведению, краеведению, педагогике и другим дисциплинам... Не говорю о случайных ученых посетителях секции культуры и быта, которые по приезде в Казань считали своим долгом посетить секцию культуры и быта Татцентрархива с ее богатейшей библиотекой и замечательным рукописным отделом, ныне в своей главной части вывезенным в Москву. Таковы заведующий Московским Толстовским музеем Шохор-Троцкий, профессора Бакинского университета и многие другие. Почти все они расписывались в книге посещений секции культуры и быта, перешедшей по наследству от академической библиотеки. Книга хранилась в рукописном отделении, кажется, с 60-х годов XIX в. При расписке посетители часто письменно выражали свои впечатления от посещения и указывали, что особенно ценного они нашли в секции, ранее в библиотеке с рукописным отделением. Где хранится эта книга и сохранилась ли, я не знаю.

В-шестых. Экскурсии, посещавшие секцию культуры и быта, с предварительного разрешения Управления Татцентрархива, состояли из студентов вузов, педтехникумов, рабфаков и из учащихся казанских школ II ступени. С экскурсантами я вел беседы, затягивавшиеся на целые часы. В этих беседах я знакомил их с памятниками древней письменности, давал им краткие, но основные сведения по археографии, палеографии, сфрагистике, морфологии и т.д. с демонстрацией рукописей. Тут экскурсанты впервые знакомились с подлинными рукописными памятниками древней письменности (оригиналами). Одновременно им показывались печатные издания памятников древней письменности, а также летописи, грамоты, акты, писцовые книги и т.п. Экскурсанты на моих беседах-лекциях наглядно знакомились с материалом древних письменных памятников — пергамент, бомбицина, бумага, с видами письма — уставом, полууставом, скорописью. Попутно экскурсантам излагалась вкратце история печатного дела на Руси.

К сказанному прибавлю от себя, что в секции культуры и быта я был не только научным работником, но и техническим служащим. Дело в том, что с 1922 г. при секции не было особого служителя. Обязанности его исполнял, главным образом, я. Мне приходилось колоть дрова, топить печь, убирать снег, скалывать лед, подметать помещение, не говоря о переноске и перекладке архивных материалов.

В заключение настоящего заявления скажу, что сохраняя казанские городские архивы, я много положил труда и энергии, охраняя также уездные городские и даже волостные архивы. Я при самых тяжелых условиях (в 1919-1922 гг.) объехал несколько городов и уездов б[ывшей] Казанской губернии, ныне Татреспублики, Чувреспублики и Мариобласти: был в Свияжске, Чистополе, Чебоксарах, Козьмодемьянске. Если пребывание в городах в эти тяжелые и голодные годы было трудным, то освидетельствование волостных архивов было сопряжено с еще большими затруднениями. Был случай в Козьмодемьянской уезде, когда, не дождавшись подводы, я около 30-ти верст прошел пешком. Приходилось и голодать, и холодать, и даже выносить оскорбления, о чем не хочется не только говорить, но и вспоминать... Но меня всегда утешало то, что я служил любимому мной делу и сохранял ценнейшее достояние Знания и Культуры. Я всегда радовался, когда Татцентрархив, в частности секция культуры и быта, пополнялась новыми и новыми архивными фондами или даже остатками их. Мне было очень тяжело, когда я узнавал о гибели того или другого архива.

Устраненный от службы в Центрархиве с 20 марта 1926 г., как якобы административное лицо, я до сего времени не могу примириться с мыслью, что такие архивы, как архив Казанского военного окружного суда и архив Загородного архиерейского дома погибли. Не менее тяжело слышать, что некоторые архивы, сохраненные мной с большим трудом, потом погибли, например, в г. Свияжске, или повреждены даже в самой секции культуры и быта. [...]

В звании губернского архивариуса я всеми силами и средствами старался сохранять казанские городские архивы. Но моя работа по охране архивов часто затруднялась тем, что новое архивное дело по охране архивов не для всех было понятно. Многие стоявшие тогда во главе учреждений даже в Казани, не говоря об уездных городах, часто не только не оказывали мне содействия, напротив, препятствовали мне и открыто говорили мне, чтобы я уходил от них поскорее и не мешал им работать. [...]

Профессор И.Покровский

Из писем И.М.Покровского родным

г.Алма-Ата

8 апреля 1932 г. [... ]

Вопрос о комнате встал у меня ребром. Как он разрешится, даже подумать не могу. Не знаю, с чего начать и куда сунуться. Тяжело больному на чужой стороне! Кажется, все бы отдал, чтобы быть с вами дома. Вас удивит мое такое пессимистическое настроение. Не удивляйтесь. Оно свойственно всем, заброшенным так далеко, не имеющим своего угла и даже кровати, на которой можно было бы расправить больные кости и усталое тело. Ведь я второй месяц не знаю, что такое полноценный отдых в горизонтальном положении [...].

12 апреля 1932 г.

Настроение не улучшилось. В силу тех условий, в какие я был поставлен на работе в Ц[ентр]архиве, мне пришлось перейти в Центральный музей на тот же оклад (250 р.) и уже работаю три дня с 10-го. Долго ли здесь проработаю, сказать трудно. [...] Целый день приходилось работать с небольшой переносной электрической лампой. Я почувствовал, что и без того мое слабеющее зрение совсем слабеет.[...] 10 апреля подал заявление об освобождении от работы в архиве и с того же дня начал работать в Центральном] музее. Тут я разобрал отдел дошкольного и школьного образования, но главной работой будет промышленный отдел, с которым я мало знаком. Вы пишете, чтобы я устраивался по школьному делу. Я прямо скажу — в учителя ни за что не пойду. Это не мое дело и мне не по летам. [...]

Судя по тому, как я питаюсь, мне пришлось бы платить ежедневно за обед 4-5 руб. Белого хлеба не стало, дают только черный и то с перебоями. Круглая лепешка из серой пшеничной муки, не более старого трехкопеечного калача, стоит два рубля. Мясо по спискам, например, просвещенцам, на месяц дают 0,5 кило, масла хлопкового — стакан и т.д. Стакан бараньего сала стоит 8 руб., молоко — литр 4-5 руб. [•..]

Когда я сказал некоторым, что ко мне может приехать дочь врач, то все в одно слово говорят, что она может получить комнату от учреждения и взять Вас к себе. Таким образом, дело выходит наоборот: не я Таню, а Таня меня может устроить. Ранее мая ничего определенного не могу сказать моей милой и дорогой девочке, как бы мне не хотелось видеть ее около себя. [...]

Мне предлагают вечером работать в музее руб[лей] на 200, но я не беру: и сил не хватает, и большой нужды нет. Как-нибудь проживу и на 250 руб.

8 мая 1932 г.

Дорогие и ненаглядные мои Веруша и детки! Давно собирался писать вам, но все откладывал день на день. Наконец, не дожидаясь окончания канительного дела с квартирой, решил написать вам, получив сегодня вашу драгоценную посылку. Откровенно скажу, что вы меня чересчур балуете, во многом отказывая себе. Напрасно делаете это. Я пока сыт и здоров, а ветчина такая ныне роскошь, которой не позволяют себе даже нынешние буржуи [...].

Из воспоминаний о И.М.Покровском его внучки Т.В.Троепольской

1999 г.

Иван Михайлович Покровский, профессор Казанской духовной академии — мой милый дедушка.

С великим трепетом пытаюсь перенести на бумагу далекие детские воспоминания о моем дедушке. К сожалению, мне было только 4 года 8 месяцев, когда его не стало, и в памяти сохранились лишь немногие эпизоды минувшего да бабушкины рассказы. Тяжелая атмосфера тех лет, когда религия (и не только христианская) была фактически под запретом, и взрослые из лучших побуждений старались как-то оградить нас от неизбежной раздвоенности между тем, чему нас учили в школе, и тем, что было в жизни, не рассказывали мне и моей младшей сестре Оле многое из того, что происходило в семье в страшное время после революции, конечно же делает мои воспоминания гораздо менее полными, чем они могли бы быть. Увы, забвение прошлого было уделом целого поколения, и как горько сейчас сознавать это. Нас учили стыдиться замечательного прошлого, а теперь мы стыдимся, что так мало знаем о наших дедах и прадедах. Прости меня, мой милый дидика (так звали мы его в детстве), что я многого не знаю о тебе и теперь уже не узнаю. [...]

Сияющий солнечный день, какие были только в детстве, и я иду с дедушкой на базар гулять, он держит меня за правую руку своей сухой теплой рукой — это одно из первых впечатлений детства. Я уже тогда ощущала что-то похожее на гордость, ведь дедушка был самым главным человеком в том детском мире. Он умел все! Добрый волшебник, он делал нам замечательные игрушки из дерева. [...] Дедушка всегда что-то делал своими руками, вечерами он работал в своей "сапожной мастерской" в прихожей, и когда меня посылали звать его к ужину, я бежала с замирающим сердцем по темному коридору, в конце которого таинственно блестело высокое узкое зеркало. Коридор тогда казался мне длинным, комнаты большими и страшными. У дедушки же чудесно пахло кожей, вощеной дратвой, и он подшивал наши валенки на железной "лапе", делал набойки. У него было очень много всяких красивых инструментов. [...] Часть из них хранилась в ящиках его огромного письменного стола, покрытого зеленым сукном. На нем стоял письменный прибор, стеклянный, с медными крышками и медным колокольчиком. Дома были еще такие колокольчики. Бабушка говорила, что ими вызывали прислугу. Но я помню, что дедушка писал свои труды в основном не за столом, а стоя за конторкой: ходил по кабинету взад-вперед, обдумывая что-то, а затем писал. [...]

Умер дедушка на Пасху, 19 апреля 1941 года, немного не дожив до начала войны. Говорят, что умереть на Пасху — сразу попадешь в рай. Я думаю, что дедушка был таким человеком, который должен быть в раю в любом случае.

Я думаю, его любили все, кто его знал. Профессор Духовной академии етр Васильевич Знаменский, предшественник дедушки по кафедре истории русской церкви, считал его своим приемным сыном и любил семью дедушки, как свою собственную, завещал ему свои картины, любимые вещи, сам умер фактически на его руках. Дедушка писал, что затрудняется сказать, к кому он питал больше сыновних чувств — к Петру Васильевичу или родному отцу, и находил много общего между ними.[...]

Дедушка был очень добр к людям, помогал всем, как мог, был очень демократичен. Дом наш стоит рядом с базаром (теперь Чеховским), и крестьяне, приезжавшие на базар, часто оставляли на ночь свои санки и товар в нашем дворе с позволения дедушки. Он приглашал их домой пить чай (и петь песни), потом и бабушка поступала также, и было у нас много знакомых из окрестных деревень, русских и татарских (особенно из Шалей). Однажды это сослужило нам хорошую службу. Когда после революции частные дома стали отбирать, дедушка пошел в какой-то соответствующий "комитет", который, как оказалось, возглавлял один из тех крестьян, что знали его, Ваня починковский (из деревни Починки), как звала его бабушка, рассказавшая мне эту историю. "Да как же, Иван Михайлович, можно отбирать у вас этот дом, — да разве же вы не трудовой элемент!" — вскричал Ваня, и дом оставили. Г...]

Говоря о дедушке, не могу не думать и о бабушке, Вере Игнатьевне Акатьевой, жизнь которой была тесно связана с ним с 16-ти лет, когда она познакомилась с дедушкой (молодым доцентом Духовной академии) на выпускном вечере в Мариинской гимназии, которую она окончила с серебряной медалью. [...] Через несколько лет они поженились. Все было очень торжественно, как часто вспоминала бабушка. Жизнь ее до этого была нелегкой. Ее отец, вятский купец Игнатий Акатьев, рано умер от чахотки и оставил большую семью без средств к существованию. [...] Бабушка училась в гимназии и давала частные уроки, занималась репетиторством. Вся семья ее умерла от чахотки. У нее тоже были слабые легкие, и только замужество, а потом и появление пенициллина спасли ей жизнь. [...] Бабушка прекрасно готовила, обшивала всю семью, вязала крючком, хотя детей росло четверо (не считая первенцев, сына Мишеньку и дочь Валечку, умерших очень рано). Конечно, в доме была прислуга и няня, но бабушка всю жизнь трудилась не покладая рук, не гнушалась никакой работы. Она рассказывала, как вымирали дворянки в соседних домах не потому, что не могли найти работу, а потому, что психологически не были способны что-то делать. [...]

Революция нарушила покой семьи. Дети лежали на полу, когда началась стрельба со стороны Красной Позиции, и пули пробивали стекла. [•••]

В 1930 году без предъявления какого-либо обвинения его (И.М.Покровского. — прим. Р.С.) взяли под стражу и отправили в ссылку в Алма-Ату, где он пробыл около года. [...] Я думаю, что даже ссылка не озлобила дедушку. Я помню его только ласковым, спокойным, никогда — раздражительным, сердитым. А дети очень хорошо чувствуют это. Наверное, он понимал неизбежность происходящего и, как истинный христианин, прощал врагам своим. Он очень берег семью, детей, бабушку. [...] Несмотря на трудные времена, когда дети "бывших" (а дедушка имел звание потомственного дворянина) не получали доступа к высшему образованию, он все же дал его детям, хотя им пришлось приобретать "рабочий стаж". Моя мама до поступления в институт работала на мыловаренном заводе (теперешнем комбинате им.Вахитова), упаковывала свечи в ящики и перетаскивала их, была передовой работницей, и о ней собирались написать в газете, пока не выяснили, что женщинам запрещалось делать такую тяжелую работу.

Когда в Поволжье был голод, дедушка спасал семью, рубя топором на кусочки около дровяного сарая на большом пне свои золотые медали, полученные до революции за научные труды. За кусочек золота в Торгсине давали целые санки провизии. И дом свой дедушка строил сам по своему проекту для детей, просторный и уютный, рядом с любимой своей Духовной академией, мечтал, как говорила бабушка, чтобы его внуки и правнуки сохраняли его. (К сожалению, единственный его взрослый сын, Петя, умер во время войны от гангрены, отморозив ноги на рытье окопов. Детей у него не было. Единственными внучками дедушки были мы с сестрой). [...] Роскоши в доме не было, но все, что нужно, имелось и бережно сохранялось. Я еще помню граммофон с трубой, пластинки Шаляпина, Вяльцевой, Паниной и других популярных певцов. Сохранилось старинное пианино, рассохшееся, не подлежащее реставрации, но такое дорогое нам. [...] Отбивают время настенные часы, подаренные П.В.Знаменским, памятные нам с детства. [...] Бабушка бережно хранила в сундуке и гардеробе одежду дедушки (выбросить которую не поднялась рука и у нас): чесучовый пиджак, коломянковую фуражку, черный суконный костюм, потертую каракулевую шапку,— высушивая их на солнце и пересыпая нафталином. Конечно, во время войны бабушка многое продала, чтобы нас прокормить. [...] Жаль немного, что были проданы тогда и открытки, и некоторые старые журналы, но что делать. Кстати, кое-что бабушка отдавала даром, особенно детям. [...] Я помню до сих пор, как она купила мне цветные карандаши, стоившие тогда дороже буханки хлеба, потому что я очень любила рисовать (на полях старых книг, увы). Подарком от дедушки для нас в военные годы оказались елочные игрушки, купленные им еще до революции. [...] Естественно, он был человеком глубоко верующим, но никакого религиозного фанатизма дома я не ощущала. Праздники отмечали даже в голодные годы (Рождество, Пасху, именины), но поминок не было вообще. Может быть потому, что это языческий обычай. [...] Уважал дедушка людей независимо от их образования, положения и т.п., и ему платили той же монетой. Мамину няню Юлю он выучил грамоте, потом она кончила педагогическое училище, стала учительницей в Козьмодемьянске и часто приезжала к нам, вспоминая, что сделал для нее дедушка. [...]

Дедушка был весьма плодовитым автором. Одни его сочинения составили примерно 250 печатных листов. А многие доклады остались в рукописях. Как ученый, он стремился к максимальной объективности. Однако его эмоциональность, даже страстность, часто прорывались наружу, придавая его статьям необыкновенную живость. Читать их интересно и сейчас даже неискушенному человеку.

В работе о Гермогене, митрополите Казанском и Астраханском, а затем патриархе Всероссийском (Казань: Центральная типография, 1907), служившем также в Казани, он пишет: "Широкий путь оказался путем новых сплошных страданий. Бурные валы в бушевавшем русском море уже захлестывали борта русского корабля. Страшные волны бросали русский корабль, как утлый челн, из стороны в сторону. К довершению беды, внутри корабля разгорался пожар. [...] Нужно было его тушить и причалить к берегу, но руль срывало, а рулевого нет. Положение отчаянное, Русь [...] взывала о спасении". Это описание бурного моря, как бы предвещавшее те житейские невзгоды, которые предстояли нам, показались мне пророческими.

В статье о Филарете, митрополите Киевском и Галицком, который одно время был архиепископом Казанским, сказано, что "своим вниманием и благотворительностью, не различавшей племен и вер, он стяжал добрую память и среди татар, хотя они оказывались более упорными в своей вере, чем чуваши. Как раньше, так и теперь можно сказать, что состязаться с татарами трудно, так как между ними не только распространена магометанская грамотность, но еще потому, что свой язык, веру и даже внешний облик татары считали и считают залогом племенной самобытности, в то время как мы, русские, постепенно отказываемся сами от себя". Он одобрял взгляды Филарета, который призывал "проповедовать Слово Божие[...], но не принуждать креститься" чуваш, татар, черемис (марийцев) и вотяков (удмуртов), и много занимался благотворительностью.

Любопытный факт обнаружила недавно моя сестра, роясь в семейных документах. Оказывается, мой дедушка "породнился" с Филаретом, когда его младшая дочь (моя мама) вышла замуж за нашего отца, Виктора Ивановича Троепольского, мать которого (наша бабушка Софья Захаровна, в девичестве Амфитеатрова) была родом из Кромского уезда Орловской губернии и являлась потомком Филарета (Филарет в миру носил имя Феодора Георгиевича Амфитеатрова и был сыном сельского священника в Кромском уезде Орловской губернии). Дядя моего отца (брат бабушки) Федор Захарович Амфитеатров (профессор Казанского ветинститута), по рассказам родных, был назван в честь Филарета. Наш второй дед, Иван Егорович Троепольский (тоже сельский священник в Орловской губернии), трагически погиб после революции на севере в тюрьме, как и тысячи других священников, только за то, что не изменил своей вере и убеждениям. [...] Отец наш испытал те же унижения и страдания, что и все дети церковнослужителей.

Вступительную статью и документы

к публикации подготовила

Римма Садыкова,

кандидат исторических наук