2002 1/2

Жизнь и судьба. К 110-летию со дня рождения М.Х. Султан-Галиева

28 января 1940 года выстрел в затылок в одном из московских подвалов НКВД оборвал жизнь Мирсаида Султан-Галиева — самого известного в истории национально-государственного строительства в СССР политического деятеля мусульманских народов, мыслителя, поэта и любимца Сталина, ставшего затем самым непримиримым и опасным оппонентом в той области, где вождь считал себя особенно большим специалистом.

Его посмертная судьба весьма примечательна и необычна. Он первым из татар стал "знаковой личностью" в истории политической мысли планеты XX века, своеобразным символом крушения колониальной системы — "отцом революции" в третьем мире. За рубежом его называли "мусульманским Троцким или Бухариным". Он не был ни тем, ни другим, а был Султан-Галиевым, фигурой самодостаточной и самостоятельной. Очевидно, не является преувеличением оценка, данная первым президентом Алжира Бен Беллой, одним из тех, кто стал "могильщиком" колониализма в 60-е годы, сказавшего в дни, когда отмечалось 100-летие со дня рождения выдающегося деятеля национально-освободительного движения народов Востока: "Султан-Галиев — человек, которому многим обязан мир в XX веке"1. Об этом говорит и тот факт, что в мировой историко-политологической литературе его имя по частоте упоминаний и ссылок в работах по национальным проблемам советского общества идет сразу же после Ленина и Сталина. Взглядам и деятельности Султан-Галиева посвящено огромное число публикаций на многих языках мира: монографии, статьи и сообщения, романы и повести. Арабский поэт Ахмед Тунгур посвятил ему и его соратникам большую поэму. Правда, в татарской поэзии ему пока не везет: кроме глумливого упоминания в одном из "заказных" стихотворений, написанном в 30-е годы, больше ничего нет даже и сейчас. Возможно потому, что некоторые "упертые" националисты считают Султан-Галиева нераскаявшимся большевиком. Но давно известно, что пророков в первую очередь не жалуют в своем отечестве. Впрочем, Султан-Галиев не является достоянием только одного народа — его деятельность, мысли и мечты были посвящены благоденствию всех народов Земли, и он был предан этой идее до последнего дыхания, до последнего удара сердца.

Учитывая, что имя Султан-Галиева в течение многих лет служило объектом фальсификаций и грязной политической игры в нашей стране, а зарубежные исследователи не имели доступа к объективной информации и были вынуждены использовать в основном краткие официальные сообщения или лживую пропагандистскую литературу, что также затрудняло выяснение истины, следует познакомить читателя с основными фактами и этапами жизни Султан-Галиева. Зная их, легче будет ориентироваться в хитросплетениях его судьбы.

Первые жизненные шаги Мирсаида Хайдаргалиевича Султан-Галиева, родившегося 12 июля 1892 года в деревне Елембетьево Уфимской губернии, характерны для многих представителей разночинной молодежи национальных окраин России. Увлечение революционными идеями началось еще в Татарской учительской школе в Казани, в стенах которой получили образование многие видные деятели политики и культуры из татар, башкир, казахов и тюркских народов Северного Кавказа. После окончания школы — полуголодная жизнь сельского учителя, библиотекаря, стремление разобраться в причинах социальной несправедливости, и на этой почве конфликты с властями, переезд в Уфу, а затем в Баку2. В Баку он вошел в круг демократически настроенных журналистов и сотрудничал в ряде газет и журналов. Среди его знакомых и друзей были такие крупные фигуры, как депутат Думы А. Топчибашев, будущий лидер независимого Азербайджана М. Расул-Заде, ученый и публицист А. Цаликов (Цаликати), чьи звездные часы настанут после свержения самодержавия, и др. Именно от Расул-Заде он впервые услышал о Кобе, которого тот спас от ареста (а, возможно, и от смерти) в 1907 году. Правда и Коба расплатился с Расул-Заде, вытащив его в 1920 году из застенков бакинской ЧК и увезя в Москву в своем салон-вагоне. Султан-Галиев, конечно же, не знал, что ему предстоит потом судьбоносная встреча со Сталиным и короткий, но яркий путь от близкого соратника вождя до его непримиримого врага.

К этому времени относится и увлечение русской классикой, довольно удачные переводы на татарский язык произведений Толстого, Пушкина, Тургенева, которые публиковались в ряде периодических изданий. Написаны им и несколько рассказов на сюжеты из жизни Востока. Он проявил себя и как незаурядный педагог и методист, чьи статьи по обобщению опыта сельских национальных школ публикуются в журналах, а сам он участвует в ряде педагогических съездов и конференций. Султан-Галиев обладал и незаурядными литературными способностями: его рассказы, стихи и очерки систематически появляются в провинциальных и столичных изданиях. Стихотворение, посвященное уходу из жизни Габдуллы Тукая — великого татарского поэта, и сейчас впечатляет образностью и искренностью чувств, правда, его опубликовали тогда только с цензурными купюрами.

Звездные часы Султан-Галиева связаны с Октябрем в Казани, событиями гражданской войны в Поволжье и Приуралье. После недолгого пребывания в Петербурге в феврале-марте 1917 года (а приехал он туда по приглашению мусульманской фракции Государственной думы по рекомендации 3. Валиди и А. Цаликова), весной он переезжает в Казань и сразу же становится заметной фигурой в политических кругах. Вместе с известным общественным деятелем пробольшевистского толка М. Вахитовым, ставшим его политическим наставником, он принимает участие в создании Мусульманского социалистического комитета, который для многих татар стал ступенью на пути в большевистскую партию. В июле 1917 года вступил в нее и Султан-Галиев.

В годы гражданской войны в первых рядах татарских большевиков он участвует в разгоне правительства республики "Идель-Урал", провозглашенной в Казани, в организации обороны города во время наступления белочехов в августе 1918 года. Особая страница его жизни — активное участие в борьбе с Колчаком, чьи армии весной 1919 года угрожали прорваться на Волгу и соединиться с деникинцами. В качестве члена Реввоенсовета 2-й армии Восточного фронта (командующий В. И. Шорин) Султан-Галиев в боевых порядках 21-й дивизии организует отпор войскам противника, форсировавшим Вятку в районе Малмыжа. Здесь и происходит его первая встреча с Л. Троцким, имевшая затем драматические последствия для его политической биографии. Выполнил он в начале 1919 года и конфиденциальное поручение Сталина и Ленина, вступив в секретные переговоры с лидером башкирского национального правительства 3. Валиди, и во многом способствовал его переходу на сторону советской власти3. С именем 3. Валиди будет впоследствии связано и официальное начало политической трагедии Султан-Галиева в 1923 году.

Яркая и авторитетная фигура Султан-Галиева притягивала к себе многих лидеров мусульманских регионов, да и зарубежных коммунистов, приезжавших в Москву по линии Коминтерна. Уже тогда видные функционеры большевистской партии Е. Стасов и Н. Крестинский стали сомневаться в его интернационализме, считая, что он проявляет чрезмерную заботу о благоденствии мусульманских народов, вместо того, чтобы думать о мировой революции. В этом духе обрабатывался ими и Сталин, отношение которого к людям, в частности к Султан-Галиеву, было подвержено резким перепадам: высоко оценив роль последнего в переходе башкирских войск на сторону советской власти, он был недоволен его контактами с Троцким по военной линии... Хотя казанские большевистские лидеры в 1919 году просили назначить Султан-Галиева председателем губисполкома, Сталин решил использовать его на работе в центральных органах. Даже простой перечень занимаемых им должностей весьма впечатляет. До рокового мая 1923 года Султан-Галиев занимал посты председателя Федерального земельного комитета при ВЦИК, председателя Мусульманской военной коллегии при Наркомвоене, начальника Восточного отдела политуправления Красной армии и, наконец, члена коллегии Наркомнаца — одного из доверенных лиц Сталина в этом учреждении. Одновременно он читал лекции в Коммунистическом университете народов Востока — кузнице кадров, которым предназначалось зажечь пламя мировой революции на территории от Стамбула до Бомбея и Шанхая. Судя по сохранившимся в архивах документам, его лекции пользовались большой популярностью, и на них приходили студенты всех курсов, среди которых были и молодые революционеры, которым предстояло возглавить вскоре освободительные движения марксистского толка на Ближнем Востоке, в Индии и странах Юго-Восточной Азии.

В качестве представителя ТАССР при Наркомнаце он умело отстаивал интересы республики, с трудом оправлявшейся от страшного голода 1921 года. Заметим, что в 1920 году при образовании ТАССР Султан-Галиев рассматривался Лениным как основная кандидатура на пост председателя Совнаркома, однако в последний момент Сталин заменил его на Саида-Галиева, человека послушного и не пользовавшегося авторитетом среди других лидеров восточных республик. Правда, его карьера сложилась неудачно, через год он был снят со своего поста местными коммунистами. Но Сталин в награду за "интернационализм" сделал его главой правительства Крымской АССР.

По поручению Сталина Султан-Галиев вел большую организационную работу по созданию Горской республики, Дагестана и Калмыцкой автономии. Задания выполнялись блестяще, но Сталин отверг предложение Султан-Галиева объединить Дагестан и Чечню.

Во время работы в Наркомнаце ему поручалась координация деятельности многих представительств республик. Султан-Галиев хорошо знал историю, обычаи и традиции кавказских народов и особенно — горцев Северного Кавказа. По этому поводу он с грустным юмором писал, что горцу нельзя верить, пока он не поклянется на Коране, но и это еще не гарантия, ибо многое в его поведении определяется доисламскими обычаями. Следует при этом подчеркнуть, что М. X. Султан-Галиев, будучи профессиональным политиком, являлся также и этнографом, крупнейшим знатоком народных обычаев и традиций тюркских народов и мусульманского мира.

Начиная с 1919 года Сталин поручает ему несколько дел, суть которых можно реконструировать только по косвенным фактам. В 1919 году в Советскую Россию приезжает один из мусульманских лидеров Индии М. Баракатулла в сопровождении нескольких близких ему лиц, среди которых и Рашид Ибрагимов — известный татарский теолог и общественный деятель, проживавший тогда за рубежом. Оба они в годы войны придерживались "прогерманских" и "антибританских" взглядов. Баракатулла имел и личное поручение по ведению переговоров от своего друга — афганского короля Аммануллы. Их немедленно принимает Ленин, и в ходе нескольких бесед намечаются совместные акции по подрыву влияния Англии на Востоке. В их числе — созыв антиимпериалистического съезда народов Востока, создание центра по координации антибританских выступлений и некоторые другие. Баракатулла по предложению Ленина выступает с обращением к мусульманским народам России, где призывает их к священной борьбе против английских империалистов. Во время поездки Баракатуллы по городам Поволжья, где проходили встречи с духовенством и интеллигенцией, его неизменно сопровождал Султан-Галиев. Он же был консультантом и переводчиком Сталина во время беседы с самой знаменитой фигурой Ближнего Востока — бывшим правителем Турции — Энвером-пашой, который после встречи с К. Радеком в Германии по приглашению Ленина и Троцкого приехал в Россию. Речь опять-таки шла об организации антибританского мятежа на севере Индии. Дальнейшее известно: "стороны" не сторговались, Энвер-паша разыграл собственную политическую карту и, возглавив антироссийское восстание в Средней Азии, добился там немалых успехов. В Москву был вынужден бежать глава просоветского правительства Бухары Ф. Ходжаев. Чтобы подготовить ликвидацию Энвера-паши, были брошены огромные силы и средства. Для координации их действий в Ташкент по приказу Сталина выехал Орджоникидзе. Энвер-паша был убит в августе 1922 года, но оба сюжета в следственных делах Султан-Галиева отражения не нашли.

Между тем тучи над головой Султан-Галиева сгущались. Хотя слежка за ним в рамках разработки оперативного дела "2-й парламент", призванного выяснить все его связи с лидерами мусульманских республик, была установлена чекистами, очевидно, с конца 1922 года, признаки опалы наблюдались намного ранее. Вот только один пример — в сентябре 1920 года в Баку проходил съезд народов Востока, грандиозное политическое "шоу" с участием деятелей самого различного толка. В том числе — Энвера-паши и нелегально присутствовавшего там 3. Валиди, несколько ранее в знак протеста против нарушения договора 1919 года покинувшего со своими народными комиссарами Башкирию. Руководители съезда Зиновьев и Радек персонально пригласили на него Султан-Галиева и попросили выступить, Сталин же запретил выезд.

Начиная с 1921 года Султан-Галиев не соглашается с рядом решений Сталина по национальному вопросу. Именно тогда, очевидно, он все больше и больше приходит к мысли о том, что вместо федерации формируется новая империя, на "панрусистской" основе. Его решимость противостоять Сталину подкрепляется информацией о том, что действия последнего вызывают недовольство больного Ленина, и в случае выздоровления (а надежды на это появились) политическая карьера Генсека будет идти на убыль... Однако Ленин был блокирован и фактически предан Зиновьевым и Каменевым. Колебался и Троцкий. Тем временем конфликт между наркомом и членом коллегии нарастал. Реплика в адрес Сталина при обсуждении одного из вопросов: "Перестаньте играть в самостоятельность республик" и выступление на фракции X съезда Советов РСФСР накануне образования СССР с требованием уравнять права всех республик были признаны политически вредными. Попытка "выслать" Султан-Галиева под предлогом необходимости укрепления местных органов в Закавказье не удалась — с протестом в ЦК обратились представители республик, считавшие, что никто лучше Султан-Галиева их права в Федземкоме не защитит. Чашу терпения Сталина переполнило его поведение перед XII съездом партии и в ходе его — первого съезда без участия Ленина. Делегаты надеялись на его появление хотя бы для открытия первого заседания. Но этого, к сожалению, не произошло. Еще до съезда Султан-Галиев обсуждал с лидерами национальных республик Н. Наримановым, Ф. Махарадзе, П. Мдивани, Т. Рыскуловым и некоторыми другими делегатами общую линию поведения на съезде и особенно — на ожидавшейся дискуссии в национальной секции. В принципе, ничего нарушающего устав партии в этих консультациях не было. Да и сам Султан-Галиев являлся делегатом. Совещания проходили в гостинице "Париж" (на этом месте сейчас здание, в котором проходят заседания Госдумы) в номере у Нариманова. Содержание бесед немедленно становилось известным Сталину — агентурная служба, как мы видим из материалов следственного дела, не дремала. Острые дебаты развернулись 25 апреля 1923 года на заседании национальной секции съезда. Уже начало ее работы было полно драматизма — всем бросился в глаза демонстративный отказ Сталина подать руку Султан-Галиеву. Ряд выступавших: М. Фрунзе, X. Раковский, П. Мдивани — критиковали некоторые положения доклада Сталина. Но наиболее острым, как и ожидалось, стало выступление Султан-Галиева, заявившего в конце, что "постановка вопроса Сталиным не решает национального вопроса". Это прозвучало как политическая пощечина. Судьба Султан-Галиева после этого была окончательно предрешена. 4 мая прямо в здании ЦКК он исключается из партии, арестовывается и препровождается на Лубянку. Неизвестно, знал ли Ленин о том, что через десять дней после окончания съезда партии один из его делегатов арестовывается по политическому обвинению? Наверное, если бы ему даже и сообщили, вряд ли что-либо изменилось бы. Одновременно начинается подготовка по срочному созыву совещания по национальному вопросу, а фактически по составу участников — пленума ЦК РКП(б). В нем участвовало девять из одиннадцати членов и кандидатов в члены Политбюро. В телеграмме, отправленной в региональные партийные комитеты, особо отмечалось, что в состав делегации совещания должны включаться работники, имеющие противоположные взгляды на проблему. Совещание открылось в одном из кремлевских залов 9 июня 1923 года. К этому времени часть наиболее влиятельных членов Политбюро уже прикидывала варианты раздела власти в постленинский период. И можно себе представить, какая тревожная атмосфера царила в высших эшелонах власти. Наиболее влиятельной группой лидеров тогда был "триумвират" — Зиновьев, Каменев и Сталин — "зикаси", по едкому определению мастера политических афоризмов Троцкого. Тон обсуждению дела Султан-Галиева, а оно было поставлено на обсуждение первым, задали слова Куйбышева о том, что "данное совещание несет не мир, а меч". Обратили внимание присутствующие и на загадочное заявление Троцкого: "Не скрою, есть еще момент, который побудил меня заняться национальным вопросом, — это было личное письмо ко мне тов. Ленина, который меня к этому приглашал". Теперь-то мы знаем, что Ленин, в обход Сталина и Зиновьева, действительно предлагал Троцкому "поправить" великодержавные замашки Сталина, Каменева и Дзержинского и обещал ему в этом полное содействие. Но Троцкий уклонился от этого поручения. Заметим, что через пять лет Зиновьев и Каменев сетовали на то, что они в деле Султан-Галиева дали Сталину "лизнуть крови", и это ему понравилось4. При всей вычурности определения, по сути оно верно — именно на этом деле Сталин отрабатывал "технологию" борьбы с партийным инакомыслием с применением спецслужб. Сожалел о своем нейтралитете и Троцкий. Но это "прозрение" пришло, уже когда меч репрессий навис над ними самими.

Большую активность на совещании проявили Сталин, Троцкий, Зиновьев, Куйбышев и председательствующий Каменев. Сталин и Троцкий более тридцати раз в форме выступлений, замечаний и реплик включались в ход обсуждения. В числе присутствующих, кроме 60 партийных и советских лидеров из 20 республик и областей, находились 28 членов и кандидатов в члены ЦК и 7 членов ЦКК. Среди них такие влиятельные деятели, как Орджоникидзе, Микоян, Фрунзе, Чубарь, Каганович, Киров, Бубнов, Радек, Молотов, Томский, Ярославский и др. Обозревая сейчас почти что столетнюю историю большевистской партии: от II съезда и до драматических дней ее развала и распада в начале 90-х — можно утверждать, что это совещание стало первым и последним высшим форумом, на котором всесторонне обсуждался национальный вопрос и были приняты эффективные решения.

Султан-Галиев во время совещания находился на Лубянке в распоряжении Восточного отдела ОГПУ, и уже с 7 мая подвергался интенсивным допросам и психологическому давлению. К физическим методам воздействия к лицам столь высокого ранга в то время еще не прибегали. Первые допросы вели начальник Восточного отдела Я. Петерс и следователь Я. Агранов, с именами которых впоследствии будут связаны многие дела по обвинению в "национал-уклонизме". Кстати скажем, что Султан-Галиев переживет обоих — Петере и Агранов будут расстреляны в 1937 году. С докладом по делу Султан-Галиева выступил Куйбышев. Сталин неоднократно упоминал о Султан-Галиеве в своем докладе по национальному вопросу, а также в коротких выступлениях и полемических репликах в ходе совещания.

Обвинение основывалось на нескольких письмах Султан-Галиева к местным работникам о политике партии по реализации программных положений в национальном вопросе. В них высказывались критические замечания о действиях некоторых партийных деятелей, в частности Орджоникидзе, Калинина и Сапронова. Самое обширное письмо было доставлено Сталину в изложении секретного осведомления, причем весьма приблизительном. Кроме того, в записке Султан-Галиева к народному комиссару просвещения Башкирии А. Адигамову содержалось предложение установить связь с 3. Валиди, находившемся в Средней Азии, где тот стал одним из лидеров басмаческого движения. Но в начале 1923 года между ним и представителями советской власти, судя по газетным сообщениям, происходил "зондаж" на предмет его легализации и ухода из рядов басмачей. Очевидно, такие переговоры имели место, ибо на совещании было заявлено, что Средазбюро ЦК РКП(б) готово амнистировать 3. Валиди при условии публичного признания им ошибок и запрещения ему в дальнейшем работать в восточных районах страны. Прецеденты таких амнистий уже были, так, например, на таких же — приблизительно — условиях амнистировали видных алашордынцев А. Букейханова, В. Таначева, бывшего главу "Харби Шуро" И. Алкина и др. В объяснении, написанном в лубянской камере на имя Сталина и Троцкого, Султан-Галиев указывал, что он хотел воздействовать на 3. Валиди, которого не считал потерянным для советской власти и высоко ценил как выдающегося историка и яркого политического деятеля. Из следственного дела видно, что зампред ОГПУ В. Менжинский доложил Сталину, что ряд сообщений осведомителей, в той части, где говорится о его связях с иностранным посольством и басмачами, представляются сомнительными, и он не видит необходимости его содержания под арестом. Очевидно, некоторые члены Политбюро и Оргбюро тоже начинали понимать неправомочность ареста. Заметим, что Ф. Дзержинский, которому Политбюро первоначально поручило дело Султан-Галиева, отказался вести его и 21 мая сообщил об этом в ЦК5. Еще до начала совещания, 19 мая, Политбюро предложило ЦКК обсудить вопрос об изменении меры пресечения Султан-Галиеву, то есть о его освобождении. Но на этом заседании Сталин отсутствовал. И тогда произошло неожиданное: Президиум ЦКК, обсудив предложение Политбюро, отказался его выполнять и поручил Ярославскому составить текст объяснения, а Куйбышеву — выступить на совещании с докладом. Видимо, этот "бунт" произошел по указанию Сталина.

Совещание подтвердило исключение Султан-Галиева из партии и снятие его со всех ответственных постов. После 45-дневного пребывания на Лубянке его освобождают. Он был принят Сталиным, обещавшим через год пересмотреть решение об исключении из партии.

Наступил 1924 год. Ушел из жизни Ленин. Выросла личная власть Сталина. Официально утверждается номенклатура ЦК — то есть список должностей, назначение на которые могло быть произведено только после одобрения Секретариата и Оргбюро ЦК. Сталин был единственным партийным лидером, который входил во все три главных органа ЦК: Политбюро, Оргбюро и Секретариат. Практически ни один из более чем семи тысяч лиц, занимавших ключевые посты во всех сферах страны, не проходил мимо зоркого ока Сталина и его помощников. Все назначения и перемещения, а также нахождение в резерве строго контролировались. В партийной среде тогда получило распространение фраза "ходить под Сталиным", т.е. ожидать назначения или перемещения.

В декабре 1924 года, помня обещание Сталина, Султан-Галиев пишет апелляцию в ЦКК, в которой признает свои ошибки, но категорически отрицает антисоветские планы и действия. Он утверждает, что многое из того, что ему вменялось в вину, содержится в решениях XII съезда партии и последующих документах ЦК, и не скрывает радости по поводу того, что Сталин благожелательно отнесся к его желанию вернуться в партию и даже просит установить ему партийный стаж с учетом революционной работы в Баку. Святая простота! В персональном деле Султан-Галиева имеется записка Ярославского для Шкирятова: "Резолюция на делах т. Сталина. Он, уходя в отпуск, просил решить так: "Президиум партколлегии ЦКК, рассмотрев заявление Султан-Галиева, отклонил его просьбу "о восстановлении в правах члена РКП". Зная о беспрекословном подчинении Ярославского воле Генерального секретаря, можно без особого риска ошибиться предположить характер резолюции Сталина на деле Султан-Галиева.

Недавно в фонде Сталина в РГАСПИ историк М. Леушин выявил несколько записок, которыми обменивались вожди во время обсуждения дела Султан-Галиева. Они еще раз подтверждают то, что мы давно знали, и главное то, что знал и сам Султан-Галиев — кто был главным двигателем этого политического уничтожения инакомыслящего лидера. В записках, переданных Сталину сидевшими также в Президиуме Зиновьевым и Бухариным, весьма робко, но все же предлагается несколько смягчить формулировки обвинений Султан-Галиева. Зиновьев просит провести все "глаже", Бухарин считает, что не надо делать из Султан-Галиева мученика, это отпугнет националов. Не забудем, что идет 1923 год, жив еще Ленин, но его формула о том, что Сталин сосредоточил необъятную власть, верна. Ответы Сталина прямолинейны, грубоваты и по-своему честны. Зиновьеву он пишет: "Слишком уж вы все трусите, черт побери. Нельзя так. Ст.". В другой он подчеркивает, что Султан-Галиев — человек Троцкого, и это, наверное, для него главное. А Бухарину Сталин ответил просто и доступно: "Пошел ты к черту...". Полагаем, что комментарии здесь не нужны.

После 1923 года Султан-Галиев жил на положении политического изгоя, работал на мелкой чиновничьей должности в "Охотсоюзе". У него была возможность нелегального ухода за рубеж, где он, конечно же, стал бы видной фигурой. Границы тогда были еще "полупрозрачны". Такой путь выбрали, например, Бари Баттал и Муса Бигеев. Но Султан-Галиев не смог порвать со страной, а главное — с идеологией, в которую он верил, несмотря ни на что. Пытался заняться и литературной деятельностью — редактировал сборник произведений татарских писателей, начал писать роман "Защита старости". Все эти годы он мучительно размышлял о судьбе созданного революцией советского государства (распад которого он пророчески прогнозировал уже в первые годы его существования), процессах происходящих в мире, роли Востока в широком смысле в судьбе мира. Эти мысли в виде записей и фрагментов будущих книг и статей были отобраны у него во время второго ареста в 1928 году. Они дают представление о глубине и прозорливости политической мысли Султан-Галиева, о пророчествах, к сожалению, оправдавшихся в начале 90-х годов XX нашего века. Но до ареста произошло событие, которое могло бы изменить его судьбу и, возможно, вернуть утраченные позиции... В 1926 году в партии назревали новые бурные события. Хотя "прозревшие" Зиновьев и Каменев дали Сталину политический бой на XIV съезде партии и даже потребовали выполнить "завещание" Ленина в части перемещения его с поста Генерального секретаря, время было уже упущено. Попытка опереться на недовольных диктатом Сталина партийных функционеров окончилась неудачей — аппарат жестоко контролировал ситуацию. Очередной съезд должен был окончательно решить судьбу оппозиции. Зная, что оппозиционеры пытаются привлечь на свою сторону партийных лидеров национальных республик, Сталин предпринимает ряд упреждающих шагов. В первой половине 1926 года он проводит беседы со многими видными работниками национальных республик и областей. Эта серия встреч продолжалась до мая6. В их числе неожиданно оказывается "беспартийный" Султан-Галиев, давно уже, казалось бы, ушедший в политическое небытие.

Они встретились дважды, 22 февраля и 15 марта 1926 года, что и само по себе было необычным. В следственном деле об этом говорится скупо. Судя по рассказу одного из немногих выживших султангалиевцев, Махмуда Будайли, в Соловках Султан-Галиев говорил ему, что в случае успешного выполнения поручения Сталин обещал восстановление в партии и ответственную работу в Коминтерне, возможно, даже с выездом за рубеж. Сталин считал, что блестящий публицист и популярный в прошлом политик Султан-Галиев может дать в "Правде" цикл статей, разоблачающих Зиновьева, Каменева и Троцкого как гонителей национальных кадров и фальсификаторов ленинского наследия по национальному вопросу. Необходимо было самокритично оценить прошлые свои ошибки. Это стало бы своего рода беспрецедентной политической сенсацией, имеющей ольшой общественно-политический резонанс и в СССР, и за рубежом. Однако "спасательный круг", брошенный Сталиным, Султан-Галиевым не принимается. Статьи не появились в "Правде", хотя какие-то предварительные наметки были сделаны. И тут мы вступаем в область человеческой психологии, не поддающийся точному анализу. Перед человеком, выброшенным из рядов политической элиты (не забудем, что пребывание в ней уже тогда давало немалые привилегии), бедствующим материально, испытавшим унижение и предательство некогда заискивающих перед ним друзей, вдруг открывается широкий путь к возвращению к прежней "комиссарской" жизни, возможно, даже на еще более высоком уровне. И предлагает его лично Сталин, не через помощников, а лично! В следственном деле есть скупые показания Султан-Галиева об этом эпизоде. Но они весьма расплывчаты. Очевидно, во всей этой истории главную роль сыграл комплекс нравственных норм, присущих Султан-Галиеву. Не смог он разоблачать людей, с которыми его связывала гражданская война и многие яркие эпизоды политической жизни начала двадцатых. Хотя примеров "срочного политического прозрения" по указанию вождя было немало. Каялись печатно и прилюдно и поливали политической грязью бывших соратников люди, занимавшие в советской иерархии намного более заметное место: члены ЦК, наркомы, крупные политики. Карл Радек, человек далеко не лучших моральных качеств (недруги звали его "крадек"), но потрясающего остроумия и аналитик "от бога", писал тогда одному из своих друзей: "Какое-то страшное нравственное озверение в политической жизни — примета нашего времени". Не смог Султан-Галиев вписаться, на наш взгляд, в эту атмосферу политического "озверения". Возможно, сыграло определенную роль и переданное ему через общего знакомого напоминание Каменева — что в 1923 году он и Зиновьев спасли Султан-Галиева от расстрела или тюрьмы, настояв на рассмотрении его дела на совещании, вопреки возражениям Сталина. Теперь Сталин принял окончательное решение — Султан-Галиев был "списан" и судьба его предрешена. Хотя с исполнением приговора не торопились: он еще понадобится в качестве "фигуранта" ряда акций устрашения, которые Сталиным задумывались загодя. А статьи в "Правде" появились: в двух номерах была нарисована отвратительная картина политического разложения и антипартийной деятельности Зиновьева, Каменева и Троцкого. Особый упор делался в них на то, что они мешали Ленину и Сталину осуществлять правильную национальную политику, затирали национальные кадры... Судя по обилию ранее неизвестных фактов, над статьями работала мощная команда публицистов из ЦК. Подписана она Акмалем Икрамовым — восходящей звездой политической элиты на востоке страны. Он был замечен Сталиным еще на XIV съезде партии своим наивным, но усердным разоблачением оппозиции, стал вскоре руководителем коммунистов Узбекистана и первым из представителей мусульманских народов был избран на XVII съезде ВКП(б) полноправным членом ЦК7. Его расстреляют вместе с Бухариным, Рыковым и Г. Ягодой в 1938 году "по миновании надобности". В этой статье, по указанию Сталина, упоминалась и фамилия Султан-Галиева, чтобы не забывали о том, кто был первым национал-уклонистом из мусульман8.

После разгрома на XV съезде партии и в ходе послесъездовских карательных акций главных оппозиционеров: Троцкого, Зиновьева, Каменева и их сторонников — наступает время крупных политических процессов над инженерно-технической интеллигенцией, остатками меньшевистской и эсеровской партии, духовенством9. Часть из них проходила в виде "открытых" судилищ, где обвиняемые в обмен на сохранение жизни охотно признавались в самых страшных преступлениях. Некоторые обещания тогда еще выполнялись, и отдельные из приговоренных к расстрелу решением Президиума ВЦИК получали помилование. Правда, в середине 30-х эти "отложенные" приговоры приводились в исполнение. Пожалуй, единственным исключением стал "глава Промпартии" профессор Рамзин, получивший в годы войны даже Сталинскую премию 1-й степени.

В ряду этих акций, очевидно, задумывалось и широкомасштабное дело "националов", призванное устрашить нац. население республик и активизировать интернационализацию их сознания. Предварительно проводятся меры идеологического характера: совещание лидеров республик РСФСР (так называемое "рыскуловское"), ускоренная подготовка замены арабского алфавита, дабы отсечь молодое поколение от "вредоносной" литературы, закрытие религиозных мусульманских журналов и учебных заведений. По решению Политбюро переиздаются на правах секретного документа материалы IV совещания 1923 года, чтобы освежить в памяти партийного актива технологию борьбы с "национал-уклонизмом". В качестве "пробного шара" в 1927 году прошел процесс над Председателем ЦИКа Крымской республики Вели Ибраимовым, одним из первых большевиков из крымских татар, активным участником гражданской войны. Его связывали с Султан-Галиевым дружеские отношения. По весьма сомнительным обвинениям Ибраимов и его заместитель были расстреляны. Впервые за десять лет советской власти судили и расстреляли главу национальной республики. Одновременно без особой огласки ОГПУ репрессировало 58 видных крымско-татарских интеллигентов, обвинив их в сотрудничестве с буржуазно-националистической партией "Милли-фирка". Правда, большинство активных деятелей этой партии амнистировали еще в начале 20-х.

Судя по некоторым признакам, в 1928 году принимается решение о подготовке большого открытого процесса над "национал-уклонистами", главными действующими лицами должны были стать партийно-советские работники и видные интеллигенты Татарии, Башкирии и татарской диаспоры ряда областей и республик. Подготовку его поручили Генриху Ягоде — практически первому лицу в ОГПУ, ибо больной Менжинский все больше отходил на второй план. Не исключено, что Сталин помнил недостаток рвения Дзержинского и Менжинского в 1923 году. Усердие Петерса, слывшего в ОГПУ и ЦКК самым крупным специалистом по национальным кадрам, получило высокую оценку, он снова, как и в 1923 году, стал одним из главных организаторов второго акта грандиозного политико-чекистского спектакля "султангалиевщина" и даже опубликовал по этому поводу статью в журнале "Огонек"10.

В декабре 1928 года Султан-Галиева арестовали в г. Глазове, где он находился в командировке по линии "Охотсоюза". В отличие от 1923 года, "органы" уже не стеснялись в выборе средств для получения "признательных" показаний. В это время шел активный процесс организации компрометирующих акций против Троцкого, Зиновьева и Каменева, поэтому делается попытка приписать "султангалиевцам" участие в создании "национальной части" оппозиционной платформы. В ее разработке обвиняли видных государственных деятелей Татарстана Г. Мансурова и К. Мухтарова. Однако один из видных лидеров оппозиции, Георгий Сафаров, в свое время долгое время работавший в Средней Азии и хорошо понимавший, что "Восток дело тонкое", взял авторство на себя. Так оно, очевидно, и было, ибо ни по следственным, ни по агентурным делам особо близкие контакты Зиновьева и Каменева с татарскими политическими деятелями не прослеживаются. В 1928 году в руководящих кругах Москвы циркулировали слухи о том, что Зиновьев будет направлен в Казань, ректором тамошнего университета, и для этого имелись основания. Очевидно, вряд ли его направили бы в гнездо союзников-националистов. Назначение не состоялось, но по другому поводу.

Основными пунктами обвинений "султангалиевцев" были попытки срыва коллективизации, подготовка вооруженных выступлений и террористических актов, сотрудничество с иностранными разведками. Во время этой кампании арестовываются и исключаются из партии многие видные партийные и советские работники, ученые, литераторы, журналисты. В основном татары и частично башкиры. В газетах с середины 1929 года началось бурное разоблачение националистов, издавались сборники статей, состоялись собрания трудовых коллективов и творческой интеллигенции. Все единодушно требовали самого сурового наказания, вплоть до расстрела врагов народа и социализма. Вот только один из штрихов нравственной атмосферы тех лет: на митинге в родной деревне Султан-Галиева с предложением выдвинуть такое предложение работник обкома обратился ... к отцу Мирсаида!

Очевидно, окончательное слово о формах и мерах наказания "ослушника" и его соратников оставалось лично за Сталиным. Хотя авторами в ряде публикаций приводились тому многочисленные косвенные доказательства, недавно получено уже прямое документальное подтверждение этого тезиса. В журнале № 1-2 "Эхо веков — Гасырлар авазы" 2000 года опубликован весьма интересный документ11. Остававшийся на "хозяйстве" Л. Каганович в письме отдыхавшему в Сочи в сентябре 1929 года Сталину предлагал комплекс мер по развертыванию широкомасштабной кампании в печати и других политических акций против "султангалиевцев"... Ответ вождя весьма информативен: "...Насчет Султан-Галиева и прочей банды я не вполне с Вами согласен. Конечно, можно и нужно открыть печатную кампанию против их нового "кредо", не дожидаясь моего приезда. Но я против того, чтобы из-за таких мерзавцев созвать новое национальное совещание...". Употребление на столь малой "площади" двух весьма убойных определений: "мерзавцы" и "бандиты" — выдает крайнюю степень гнева вождя. Ни сам Султан-Галиев, ни его соратники на пощаду рассчитывать не могли. Не было необходимости и в новом совещании. Директивы ЦК исполнялись неукоснительно и без него.

Однако по каким-то причинам открытый процесс не состоялся. В 1930 году Коллегия ОГПУ рассмотрела дело 76 человек, входивших, якобы, в руководящий центр "султангалиевцев". Из них 21 человек, в основном активные участники гражданской войны, вступившие в партию в 1918-1920 годах, были приговорены к расстрелу. После нескольких месяцев пребывания в камере смертников всем им в январе 1931 года расстрел заменяется десятью годами лишения свободы. Остальные обвиняемые в этой группе приговариваются к 3-5 годам лагерей12. Наказание большинство из них отбывали на Соловках. В 1934 году после обращения в ЦК Султан-Галиев был освобожден досрочно. Проживание в Москве и Казани ему было запрещено, и он поселяется в Саратове. В марте 1937 года последовал новый арест и этапирование в Казань. Начались допросы с применением самых жестоких форм "физического воздействия". В одном их следственных дел того периода есть ссылка на то, что крик Султан-Галиева был слышен на весь коридор. Работники НКВД полностью использовали устное указание Сталина, данное в 1937 году, затем подтвержденное 10 января 1939 года шифрограммой, что меры физического воздействия к политическим врагам допустимы. В следственном деле А. Михайлова, возглавлявшего НКВД ТАССР с осени 1937 года, хранящемся в Центральном архиве ФСБ РФ, имеется его письмо написанное своему заместителю Шелудченко в конце 1937 года: "Возьми дня на 3-4 лично в работу Султан-Галиева и Сагидуллина. С этой публикой церемониться не следует. Взять от них все до единой капли". Оба чекиста были расстреляны в феврале 1940 года в Москве в один день с Ежовым, в числе тех лиц, которых обвинили в нарушении сталинских указаний о бережном отношении к кадрам и превышении полномочий. В деле Шелудченко тоже всплывает имя Султан-Галиева. Он в своем предсмертном письме на имя Берии и ЦК, жалуясь на несправедливость приговора, указывал на то, что применял разрешенные меры физического воздействия к врагам, в том числе к Султан-Галиеву, лично разоблаченному в свое время тов. Сталиным. Но не помогло — системе периодически нужны были "козлы отпущения". Судьбы Ягоды, Ежова, Абакумова, Меркулова — яркое тому подтверждение.

В декабре 1939 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Султан-Галиева к расстрелу по трем пунктам 58-й статьи УК РСФСР, предусматривавшим наказание за измену родине, подготовку вооруженного восстания и создание контрреволюционной организации. В последнем слове он просил не считать его шпионом и диверсантом, так как "дал такие показания после семидневного конвейера" осенью 1937 года в Казани. Президиум Верховного Совета СССР отклонил просьбу о помиловании. Место захоронения М. X. Султан-Галиева не известно, но можно предполагать, что это Донское кладбище или полигон в Бутово.

После начала перестройки произошли первые подвижки в оценке Султан-Галиева, предпринятые казанскими историками. В их числе надо назвать выступление И. Р. Тагирова в журнале "Казан утлары". Комиссия, созданная Татарским обкомом КПСС, в которую входили и авторы этого издания, проделала значительную работу по подготовке реабилитационных материалов. Они частично вошли в справку и решение комиссии А. Н. Яковлева о полной реабилитации М. X. Султан-Галиева и других лиц, осужденных вместе с ним. Все они реабилитированы посмертно13.

Рассекреченные документы имеют, на наш взгляд, большую историческую ценность по ряду причин. Большинство показаний, данных Султан-Галиевым и другими фигурантами до 1937 года, рисуют весьма информативную картину политического "закулисья", сильно отличающуюся от официальных сообщений и написанных на их основе исторических работ14. Султан-Галиев дает яркие, образные и в целом достоверные политические портреты многих партийно-государственных деятелей своего времени, раскрывает ранее неизвестные, но важные детали происходивших событий. Хотя круг его интересов как политика в основном сосредоточен на проблемах национально-государственного строительства, но раскрывается ряд сюжетов, связанных с внешней политикой и экономикой страны. Следственные дела приоткрывают и краешек деятельности огромного осведомительного аппарата, созданного спецслужбами внутри страны уже на ранних этапах развития государства. Мы не знаем и не будем знать фамилии многочисленных секретных агентов и добровольных осведомителей, но через их донесения видно, как плетется "паутина", обволакивающая жизнь общества. По некоторым данным, назначенный министром Госбезопасности СССР С. Д. Игнатьев доложил Сталину в 1951 году, что в стране имеется около 10 миллионов осведомителей, платных и добровольных15. Конечно спецслужбам, как и всем советским органам, присуща генетическая черта — раздувание собственных успехов и преуменьшение недостатков (может быть, спецслужбам даже в меньшей степени), тем более в таком тонком и плохо контролируемом деле, как вербовка агентуры, поэтому десять миллионов — цифра сомнительная. Но то, что счет шел на миллионы агентов различных категорий — это бесспорно. Система и традиции осведомительной работы существуют в любом обществе. Но при тоталитаризме становится опасной для него. Наибольшую ценность для историков и широкого круга читателей представляют, конечно, размышления Султан-Галиева о судьбе мира и его революционных сил, находящиеся в следственном деле под общим заголовком "Об основах социально-политического, экономического и культурного развития тюркских народов". Они шире своего заглавия, фактически речь идет о главном вопросе для всех народов мира — путях достижения социальной и национальной справедливости. В них в сжатом виде заключены многие идеи, ставшие известными под другими именами. Проблемы "носились в воздухе", на них надо было отвечать, и многие выдающиеся умы предлагали свои рецепты... А мысли и формулировки "отца революций в третьем мире", как его почтительно именовали в 50-60 годы на Западе, находились в секретном архиве, в папках с грифом "хранить вечно". Иногда приходит на ум парадоксальная мысль: а ведь архивы спецслужб — как дореволюционных, так и советских — помогли сохранению некоторых "крамольных" работ и идей. В условиях авторитарного государства сколько было сожжено и уничтожено будущих книг и статей самими авторами из-за вполне обоснованной боязни, что они могут стать основой обвинения в случае ареста. А то, что попадало в спецархивы, получало вечную жизнь... и рано или поздно доходило до будущих поколений как свет давно уже погасшей звезды. Так получилось и с работами Султан-Галиева. Хотя дошло далеко не все. Следует отметить еще одну особенность миропонимания и политологического мышления Султан-Галиева — прагматизм и реализм. Будучи идеологом возрождения восточных народов и убежденным врагом колониализма в любом его обличий, от западного до "пролетарского", он понимал необходимость сильной федеральной власти и связывал будущее народов Востока с советской системой в ее умеренно-большевистском варианте. И даже прогнозируя возникновение необходимости государственного объединения тюркских народов (Туран), он допускал это только в случае неблагоприятного развития событий на мировой арене, связанных с поражением советской власти, как своеобразный страховой вариант противодействия новому колониализму. Отсюда его резкое неприятие начавшегося, по его мнению, отхода партийной политики от принципов интернационализма и свободного развития народов, провозглашенных в исторических документах советской власти в 1917-1919 годах.

Читая его показания, а большинству из них можно верить, за исключением "признаний" в шпионаже и диверсиях, воочию видишь, как снижался интеллектуальный уровень общества, в том числе и спецслужб. Если в 1923 и 1928 годах следователи еще вникали в теоретические детали разногласий, то в 1937 году главным стало выбить признания, причем нередко фантастические, о заговорах, терроре и подготовке восстаний16. Сами следователи называли такие, нередко написанные ими самими показания, романами. А что же делать? План расстрелов и "посадки" спускался с высот политического "Олимпа" и подлежал безусловному выполнению. Вот и Татария в августе 1937 года получила, как и все республики и области, контрольные цифры — расстрелять 500, осудить на сроки заключения не ниже 10 лет — 1 500 человек17. Они потом неоднократно корректировались в сторону увеличения. Нарком А. Михайлов просил Москву в начале 1938 года добавить еще 5-6 тысяч. Султан-Галиев не попал в эти контрольные цифры, его увезли в Москву. Что произошло дальше — читатель уже знает.

Сейчас снова одной из самых "горячих точек" при изучении истории XX века в нашей стране стала проблема оценки политических репрессий, достигших своего пика в 30-х годах. Хотя после известных решений XX съезда партии опубликованы многочисленные документы, воспоминания об этой страшной поре, приняты многочисленные законы и подзаконные акты о реабилитации, споры о правомерности репрессий не затухают, а иногда получают новые импульсы. Эти дискуссии захватывают самый широкий круг проблем: от решений высших органов власти и до степени лично вины за них отдельных лиц, в том числе и тех, кто сам потом стал жертвой беззаконий (грань между палачом и жертвой нередко была весьма зыбкой)... Нередко споры ведутся уже детьми и внуками тех, кто играл видную роль в общественно-политической и культурной жизни тех далеких лет. Особенно активно ищут оправдания массовых арестов и расстрелов потомки тех, кто в силу различных причин в эти лихие годы процветал или, как минимум, не пострадал. Приведем только один пример, имеющий прямое отношение в нашей публикации. Мы уже привыкли к образу "либерала" Г. Маленкова, особенно если почитать воспоминания его сына, то непонятно, как Сталин мог терпеть этого борца против беззаконий. Он ведь, кстати, успел вскочить на подножку уже трогавшегося "антибериевского вагона" и даже был благожелательно отмечен народной молвой — "Берия! Берия! Не оправдал доверия. А товарищ Маленков надавал ему пинков!" А вот один из фактов. "Горячий" август 1937 года в Казани. Только недавно подряд сняли, а затем расстреляли в Москве двух наркомов НКВД Татарии, не обеспечивавших должный темп репрессий и бывших к тому же "людьми Ягоды". Новый нарком А. Алемасов прислан из центрального аппарата НКВД и успел заработать там орден. Но, видно, обком плохо помогал местному НКВД, и после приезда в Казань Маленкова секретарем обкома становится Алемасов. На встрече с работниками НКВД Маленков потребовал еще большей жестокости к врагам народа, "ломать надо их вражин" — эти его слова повторялись в узком кругу неоднократно. Именно после отъезда Маленкова был поставлен на семидневный "конвейер" Султан-Галиев и дал "признательные показания" во всем. В эти дни доводится на места самый страшный приказ НКВД № 00448, одобренный Политбюро, о репрессировании жен и детей врагов народа... В нем есть пункт о том, что жена, донесшая на мужа, не подлежит аресту... Так внедрялись в наши гены эти "принципы", которые и сейчас о себе дают знать.

А ведь встречаются люди, которые пишут, что жестокости пика репрессий 1937-1938 годов были "обусловлены" объективными причинами, и такие мнения не единичны. Не прекращаются попытки юридической реабилитации Ежова, Берии, Абакумова и других "сталинских опричников". И существующие законы оставляют для этого лазейки18.

Какой предстанет Россия в III-м тысячелетии — лоскутной империей, цепляющейся за остатки былого могущества, или мощным федеративным государством нового типа, дающим всему миру пример бесконфликтного, цивилизованного решения национальных проблем, а они есть не только у нас, в немалой степени зависит от усвоения уроков истории. Жизнь и судьба Султан-Галиева — один из них.

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

  1. Телеграмма А. Бен-Беллы. 1990 г. Личный архив Б. Ф. Султанбекова.
  2. Перу Султан-Галиева принадлежат весьма содержательные статьи по злободневным проблемам развития школ в национальных регионах России. В том числе и в центральных газетах и журналах. Так, в опубликованной в журнале "Народный учитель" одном из самых авторитетных педагогических изданий России, в 1913 году, статье, посвященной введению нового закона о высших начальных школах, он подчеркивает необходимость разработки специальной методики изучения русского языка в инородческих школах.
  3. Он предупреждал его о необходимости тщательного выбора места для перехода и рекомендовал сделать это в расположении 5-й армии. Однако переход совершился через расположение 1-й армии, командующий которой Гай не сумел (или не захотел) предотвратить эксцессы, избиения и даже расстрелы личного состава башкирских войск. Это привело даже к временному уходу к белым наиболее боеспособной части башкирских войск под командованием Муртазина.
  4. Эта фраза Каменева известна нам в передаче Троцкого. Но заметим, что и сам Троцкий на этом совещании придерживался весьма жесткой позиции, и заявил, что оно "поставило столб" с предупреждением — "дальше не ходить, имея в виду требования национальных регионов о большей самостоятельности при решении внутренних вопросов.
  5. Ф. Э. Дзержинский по отношению к "мусульманским" делам занимал вообще несколько "особую позицию". Так, на предложении двух видных чекистов Самсонова — зав. Секретным отделом ВЧК, — и Петерса использовать агентурные возможности для "разложения" мусульманского духовенства он ответил: "Опасная вещь, и нам браться за это не надо" / См.: Неизвестная Россия. XX век.-1992.-№ 1.-С.52.
  6. См.: Исторический архив.-1998,-№ 4. Всего по нашим подсчетам, были приняты более 30 местных работников-секретарей обкомов, председателей исполкомов, предсовнаркомов. В их числе были и трое членов бюро Татарского обкома ВКП(б) — участники так называемой "забастовки наркомов", заявившие о своем несогласии с методами работы секретаря обкома Хатаевича.
  7. Первым политическим деятелем из мусульманских регионов страны, вошедших в состав ЦК, стал Рахимбаев, избранный на XI съезде кандидатом в ЦК. Затем на XII-XVI съездах партии в разное время кандидатами в члены ЦК избирались Нариманов, Рыскулов, Мусабеков (дважды) и Икрамов (дважды). И только на XVII съезде партии в 1934 году впервые полноправным членом ЦК стал мусульманин. Им был А. Икрамов.
  8. "Правда".-1927.-6-7 сентября. В статье дается резко отрицательная характеристика татарской партийной организации: она названа родиной всех "левых" и "правых" уклонистов по национальному вопросу. Такая формулировка могла принадлежать только генсеку или по крайней мере, дана с его личной санкции.
  9. Меры воздействия на обвиняемых для получения "признательных" показаний становятся все жестче. Кроме психологического давления начинают применяться методы физического "воздействия". Хотя в полном объеме они займут ведущее место в следственной практике в середине 30-х годов. В июле 1930 года, когда некоторые видные ученые и инженеры стали отказываться от ранее данных показаний, Сталин, обвиняя чекистов в либерализме, написал Менжинскому, возглавляющему следствие: "Провести сквозь строй господ Кондратьева, Юровского, Чаянова... Понятно? Привет. Сталин". Менжинский и особенно его заместитель Ягода оказались "понятливыми". Все обвиняемые подтвердили свои показания о связи с западными спецслужбами. См.: Эдвард Радзинский. Сталин.-М., 1997.-С.267.
  10. Кроме Петерса, видную роль во 2-м действии политического спектакля "султангалиевщина" играли Г. Ягода и партийные деятели Е. Ярославский и Радус-Зенкович.
  11. "...Я против того, что из-за таких мерзавцев созвать новое национальное совещание" // Гасырлар авазы — Эхо веков.-2000.-№ 1/2.-С.262-263.
  12. См.: Известия ЦК КПСС.-1990.-№ 10.-С.75-88.
  13. Там же.
  14. При оценке достоверности ряда публикуемых документов конца 30-х гг. следует иметь в виду то, что "корректировались", а нередко и прямо фальсифицировались не только протоколы допросов, некоторые из которых являются плодом фантазии следователей, но даже и отдельные фрагменты судебных заседаний.
  15. Маленков А. Г. О моем отце Георгии Маленкове.-М.,1992.-С55.
  16. В Казани, от редактора медицинского института С. Еналеева требовали признать, что в случае начала войны он по заданию гестапо должен был "обрызгать микробами город и вызвать эпидемию". Признание получить не успели, следователи "передозировали" меры физического воздействия, и профессор умер.
  17. Б. Ф. Султанбеков, Р. Г. Хакимзянов. Политические репрессии 30-х годов. Законы, исполнители, реабилитация.-Казань,1999.-С9.
  18. См.: например, интервью с главным военным прокурором РФ Ю. Деминым. "Общая газета".- 1999.-№ 45.

 

Публикацию подготовили
Булат Султанбеков,
профессор,
Дамир Шарафутдинов,
кандидат исторических наук