2003 1/2

"Слепой мулла деревни Нурлаты"

Духовная жизнь дореволюционной татарской деревни не мыслилась без деятельности мусульманского священнослужителя. Сельский имам, сопро­вождавший своих земляков во всех их мир­ских горестях и радостях, исполнявший обязанности судьи и одновременно педа­гога, учителя деревенских ребятишек, имел для общины неизмеримо больший вес, чем любое официальное лицо местной админи­страции, будь то староста и даже волост­ной старшина.

В этом смысле д. Нурлаты Буинского района РТ выпала счастливая судьба. Обыкновенное селение, на первый взгляд ничем не выделяющееся из сотен других татарских деревень, прославилось динас­тией выдающихся для своего времени свя­щеннослужителей, оставивших заметный след в национальной истории конца XIX — начала XX вв. Первым из известных нам на сегодняшний день указных имамов де­ревни был ее уроженец Биккул Иманкулов. Он растил пятерых дочерей, сыновей у него не было. Вот почему его должность впос­ледствии перешла к представителям дру­гой нурлатской семьи, а именно потомкам Мусы Апкина (1744-1786). По ревизским сказкам за 1783 г. Муса агай без жены вос­питывал единственного сына — Мустая. Ему, по всей видимости, пришлось продол­жить проповедническую деятельность сво­его отца в местной мечети после смерти Биккула Иманкулова.

Молодой священнослужитель рано обзавелся обширным семейством. У него от первой жены было пять сыновей, на обу­чение которых Мустай бин Муса не жалел средств. Его первенец Фахрутдин, получив дома неплохое начальное образование, в начале 20-х гг. XIX в. отправился за зна­ниями в Казань в медресе при мечети «Иске Таш», где в то время мударрисом служил известный богослов Амирхан бин Габдель-маннан бин Исмагил бин Морад... ат-Толкиши (ум. 1828) — прадед выдающегося татарского писателя Ф. 3. Амирхана. Про­учившись здесь несколько лет, Фахрутдин перешел в медресе соседней махалли (ме­четь № 11) к наставнику Абубакиру бин Юсупу бин Ильясу аль-Жабали аль-Зиябаши (ум. 1830), который в те годы был од­ним из самых популярных мусульманских педагогов Казани.

Затем уже в начале 30-х гг. XIX столе­тия Фахрутдин бин Мустай отправился в далекое путешествие в Бухару, став одним из мюридов ишана Шамсутдина бин Мингола аль-Балтаи (ум. 1838). Через несколь­ко лет вернувшись из Средней Азии, мо­лодой, но уже весьма образованный шакирд еще какое-то время жил в Казани, посещая занятия Хабибуллы бин Рахман-колыя аль-Бики в медресе при 4-й собор­ной мечети. Казалось, пределов для совер­шенствования в богословских науках для будущего священнослужителя не суще­ствовало. Впрочем, и не мудрено, ведь даже простое перечисление имен его учи­телей уже свидетельствует о том, что вы­ходцу из деревни Нурлат посчастливилось общаться с признанными корифеями той эпохи, необычайно талантливыми и эруди­рованными людьми. Не случайно каждо­му из них выдающийся татарский ученый Шигабутдин Марджани посвятил в своей книге «Мустафадаль-ахбар...» по отдельно­му очерку.

Таким образом, проучившись двадцать лет в различных мусульманских учебных заведениях Казани и Бухары, Фахрутдин бин Мустай в начале 40-х гг. XIX в. уже в довольно зрелом возрасте вернулся в род­ную деревню. Здесь его ждали с нетерпе­нием. Постаревший Мустай ага хотел, что­бы сын начал ему помогать в исполнении духовных треб в мечети. Односельчане, зная о большой учености земляка, заранее видели его в роли наставника своих детей. Примерно в эти же годы Фахрутдин хазрет женится на крестьянке Мухибзамал Абдулловой (1814-?), с которой он вырас­тил трех сыновей. Смерть Мустая муллы в 1850 г. сделала Фахрутдина не просто гла­вой обширного рода, но и единоличным лидером махалли. Перед ним открылись широкие горизонты для религиозной и об­щественной деятельности.

Авторитет муллы рос с каждым годом. Время, проведенное за рукописями и в жар­ких теологических дискуссиях, с лихвой оправдывало себя. К Фахрутдину бин Мустаю тянулись люди со всей округи, и стар, и млад: кто-то в поисках истины, кто-то за знаниями и советом, кто-то просто со сво­ей бедой и заботами. Так в Буинском уезде появился новый влиятельный ишан с сот­нями преданных ему мюридов. Вера про­стых людей в особые способности и талан­ты муллы заметно усилилась после траги­ческого в его жизни события. Фахрутдин бин Мустай ослеп и, как это порой бывает с потерявшими зрение людьми, стал обла­дать удивительной по своей силе интуици­ей. Вскоре за слепым ишаном закрепилась еще и репутация «прозорливца», человека, способного видеть будущее.

Именно с целенаправленной проповед­нической и педагогической деятельностью хазрета связан расцвет нурлатского медре­се как крупнейшего конфессионального учебного заведения Буинского уезда вто­рой половины XIX столетия. По данным современных исследователей, уже в нача­ле 1850-х гг. шакирды, учившиеся в мед­ресе д. Нурлат, находились в характерной для крупных центров мусульманской об­разованности Поволжья творческой атмос­фере: изучали редкие рукописи, занима­лись их перепиской (См.: М. А. Усманов. По следам рукописей.-Казань,1994.-С.86; на тат. яз.). Так, книга «Мишкэт аль-Энвар», переписанная 15 мая 1854 г. в медре­се «дамеллы Фахрутдина бин Мустая аль-Булгари» в деревне Нурлат, была найдена М. А. Усмановым в деревне Кул Черкене (Черки-Гришино. — Авт.).

Конечно, на протяжении XIX в., и в особенности при жизни ишана, это учеб­ное заведение было старометодным, схо­ластическим, но данное обстоятельство ни в коей мере не умаляет его роли в просве­щении мусульман края. В отличие, скажем, от мектебе и медресе, находящихся непо­далеку от деревень Новые Чечкабы и Кильдуразы, в Нурлатах огромное значение при­давалось обучению арабскому языку и ли­тературе, а также наукам, изучающим сущ­ность ислама. Вовсе не случаен поэтому тот факт, что в деревне в середине XIX в. появился собственный самобытный поэт Сагдетдин бин Сайдаш Апкин (р. 1806). Он родился в д. Нурлаты, прожил здесь всю свою жизнь и был не просто родственни­ком, но и ближайшим сподвижником Фах­рутдина муллы. Хотя биографические све­дения об этом человеке крайне скудны, историки литературы весьма положитель­но оценивают его как автора ряда талант­ливых сочинений, написанных в духе ди­дактической поэзии арабского Востока, в том числе поэму «Эдэбияту мэгарифе кал-бийат» («Стихи, очищающие душу»).

К тому же сам мударрис обладал бога­тыми познаниями, и в округе он считался непревзойденным ученым-богословом. Вот почему в Нурлаты стремились моло­дые люди из Буинского, а также смежных с ним уездов Казанской и Симбирской гу­берний, желавшие по окончании учебы за­нять в родных деревнях должность приход­ского имама. В отдельные годы в нурлат-ском медресе обучалось до 400 человек — рекордное даже для крупного города ко­личество шакирдов. Это примерно столько же, сколько их обучалось тогда в Апанаевском («Приозерском») медресе г. Казани или знаменитом мусульманском училище д. Кшкар Казанского уезда.

Три основных здания медресе дамеллы Фахрутдина, составлявшие единый ком­плекс с мечетью и обширной усадьбой са­мого имама, располагались в центре дерев­ни на живописном холме, который огиба­ла небольшая речка Лащи. Медресе содер­жалось на средства сельчан, а также пожер­твования богатых купцов и крестьян, счи­тавших себя последователями Фахрутди­на бин Мустая.

Создав крупнейшее в регионе мусуль­манское учебное заведение, имея сотни фанатично преданных мюридов, Фахрутдин хазрет в середине 60-х гг. XIX столе­тия превратился, пожалуй, в самую яркую и влиятельную фигуру среди татарского населения Горной стороны. Подтвержде­нием огромной популярности ишана и в Заказанье является тот факт, что уже со­временные археографы нашли в личном архиве имама д. Училе Казанского уезда Зинатуллы Зайнельбаширова, родного деда Г. Тукая по материнской линии, несколь­ко поэтических произведений, написанных дамеллой Фахрутдином, а также стихот­ворное посвящение неизвестного автора, восхваляющее личность ишана.

В 1889 г. исполняющий обязанности тетюшского уездного исправника Спири­донов писал казанскому губернатору П. А. Полторацкому: «Слепой мулла дерев­ни Нурлат Буинского уезда... отличается фанатизмом... считается между магомета­нами святым... имеет большое влияние на татар Тетюшского, Буинского и смежных уездов, все татары в делах религии посту­пают по его совету...» (НА РТ, ф.1, оп.З, д.7797, л.228 об.). Этому способствовали репрессии губернской администрации в отношении двух авторитетнейших ишанов Тетюшского уезда — Таджи муллы из Апа-стово и Габди хазрата из д. Нижний Чечкаб. Обоих священнослужителей уличили в призывах к местному татарскому насе­лению становиться на путь «мухаджирства», т. е. переселяться в Турцию, спаса-

 

 

ясь от насильственного крещения. В ре­зультате чечкабский ишан угодил в тюрь­му, а апастовский священнослужитель ли­шился своей должности. Драматичная судьба этих двух соседей не смутила Фах­рутдина бин Мустая. Он все активнее включался в общественно-политическую жизнь своего народа не только в масштабе уезда, губернии, но и всей России.

Во второй половине XIX в. царские власти начали широкое наступление на права инородческого и в особенности му­сульманского населения империи. В пер­вую очередь это касалось поволжских та­тар, которые со времен падения Казанско­го ханства, в условиях репрессий и гоне­ний сохранили благодаря исламу твердую автономию своей духовной жизни, чисто­ту традиций, обычаев, родной язык. Неслу­чайно русификаторская политика царизма свой первый и самый главный удар обру­шила на святая святых татарского народа — сложившуюся в веках систему образо­вания, поддерживаемую не за счет государ­ства, а на пожертвования самих татар и потому независимую от соответствующих министерств и ведомств.

Другим серьезным противником вели­кодержавной идеологии являлась сама лич­ность народного учителя, который своей подвижнической деятельностью передавал новым поколениям любовь к национальной культуре, языку, образу жизни. А так как роль учителя тогда повсеместно выполнял приходской мулла, то и основные притес­нения со стороны правительства пришлись на мусульманское духовенство.

Курс царской администрации нашел отражение в журнальном постановлении Министерства народного просвещения 2 февраля 1870 г. и вскоре получил одоб­рение императора Александра II. Посколь­ку усиление миссионерской православной деятельности среди татарского населения обычно приводило к противодействию и укреплению позиций ислама, единственно возможным путем обрусения мусульман было признано распространение среди них русского языка и образования.

Намечалось открыть начальные шко­лы для девочек, татарские учительские школы в Симферополе и Уфе, русско-та­тарские школы, создать сеть русских клас­сов при мектебах и медресе за счет прихо­жан. На открытие новых национальных школ без русских классов был заложен зап­рет. Со временем предусматривалось введение образовательного ценза для лиц, по­лучающих духовное звание... Эта после­дняя мера вызвала особое возмущение му­сульман Казанского края, которые увиде­ли в ней не просто нарушение прав духов­ных лиц, но и в первую очередь оскорбле­ние своих религиозных чувств, попытку дискриминации целого народа по языково­му и религиозному признаку.

Закон об образовательном цензе для мусульманского духовенства от 12 июля 1888 г. вводился в действие с 1 января 1891 г., состоял всего лишь из трех пунк­тов:

1)        в мусульманском Духовном собра­нии казнями будут только лица, выдержав­шие испытание в предметах, преподавае­мых им в первых 4-х классах гимназии или уездных или городских училищах, или же в татарских учительских школах;

2)   желающие определиться на долж­ность городского ахуна и хатиба должны представить свидетельства о выдержании испытания в предметах, преподаваемых в начальных школах;

3)   поступающие в муллы в деревнях при назначении своем должны представить свидетельство от уездных училищных со­ветов о знании русской разговорной речи (НА РТ, ф.1, оп.З, д.7797, л.12).

Именно этот документ послужил тол­чком, пожалуй, к первому в XIX в. массо­вому, хорошо организованному выступле­нию татарского народа за свои права. Сво­еобразный «штаб» этого движения, воз­главляемый купцами, отцом и сыном Ахметзяном и Мухаметзяном Сайдашевыми, возник в Казани. Эти богатые предприни­матели, прекрасно разбиравшиеся в рос­сийском законодательстве, избрали наибо­лее верный, правовой, путь противодей­ствия властям. Сгруппировав вокруг себя видных представителей тогдашней татар­ской интеллигенции: М. Яхьина, Х-Г. М. Габяши, Г. Газеева, А. М. Кульма-метова, купечества: А. Б. Аппакова, М-В. Шамсутдинова, Ш. Шамсутдинова; духовенства: имама Усмановской мечети М. Салихова, Сайдашевы принялись за организацию кампании по составлению хо­датайств от магометан Казани, а также от­дельных селений Казанской и других гу­берний на имя императора с просьбой от­менить несправедливый закон от 12 июля 1888 г.

Агитацию среди деревенских татар Ахметзян Яхьич Сайдашев вел через своих торговых агентов и родственников. Уже в самом начале 1889 г. губернские инстан­ции буквально утонули в письменных за­явлениях от многочисленных крестьянских обществ, требовавших не ограничивать права приходских священнослужителей. Самые массовые протесты прозвучали в татарских селах Казанского, Чистопольс­кого и Тетюшского уездов. Естественно, полиция начала расследование, пытаясь поименно определить каждого подстрека­теля во всех регионах губернии. Так, в Тетюшском уезде путем дознания установи­ли одного из активных агитаторов среди мусульман — имама деревни Большие Янасалы (ныне — Камско-Устьинский рай­он РТ), родного племянника А. Я. Сайдашева, Мухаметзарифа Галиакберова.

Однако чем дальше продвигалось след­ствие, тем становилось очевиднее, что за спиной молодого муллы стоят еще более влиятельные силы. Безусловно, тетюшскому уездному исправнику, напуганному рез­ким требованием губернатора выявить всех зачинщиков массовых письменных проте­стов татар, не стоило большого труда и времени, чтобы выявить нурлатского иша-на как главного вдохновителя по сути ан­типравительственного брожения в регио­не. Ближайшими сподвижниками Фахрутдина бин Мустая в этом чрезвычайно опас­ном деле были помимо янасальского мул­лы ахун Тетюшского уезда, имам деревни Кулганы Мухаметзян Мустафин, богатый крестьянин из деревни Новый Чечкаб Абдрахман Абдрашитов, кильдуразовский волостной старшина Гумер Идрисов.

Разъезжая с этими людьми по татарс­ким деревням Тетюшского уезда Казанс­кой губернии, а также Буинского, Курмышского, Симбирского уездов Симбирской губернии, Фахрутдин бин Мустай призы­вал единоверцев громче высказывать свое собственное негативное отношение к зако­ну от 12 июля 1888 г. и требовать от влас­тей немедленной его отмены. Будучи че­ловеком мудрым и дальновидным, Фахрут­дин хазрет не ограничился лишь «хожде­нием в народ», он пытался найти способ непосредственного воздействия на высшие правительственные структуры. Действовал ишан через своих земляков, выходцев из д. Н. Чечкабы братьев Халитовых. Один из них Хайрутдин Халитов был богатым куп­цом-лесоторговцем и проживал в Кронш­тадте. Другой — Хамидулла Халитов — занимал высокую должность старшего ахуна в войсках гвардии и Санкт-Петербургс­кого военного округа. Фахрутдин бин Мустай вместе со своим неизменным помощ­ником и верным учеником Абдрахманом Абдрашитовым неоднократно бывал у Ха-литовых в Кронштадте, где обсуждал воз­можность посредничества какого-либо влиятельного чиновника, который мог бы поддержать перед императором просьбу поволжских татар. Кстати, здесь же ишан встречался с А. Я. Сайдашевым, наведы­вавшимся в столицу с той же целью.

Конечно, правительство вовсе не соби­ралось идти на какие-либо уступки и тем более отменять закон, подписанный самим царем. Однако это вовсе не означает, что все усилия передовых представителей та­тарского народа пропали даром. Напротив, массовое и организованное выступление мусульман за свои права по поводу закона от 12 июля 1888 г. показало, что инород­ческое население России начинало уже представлять собой внушительную силу, не считаться с которой становилось все труднее и труднее. Примером тому послу­жило полное фиаско последующей анти­мусульманской акции правительства, а именно распоряжения Министерства на­родного просвещения 1892 г. об изъятии из употребления в мектебах и медресе ру­кописных учебных пособий. Татарское на­селение, уже имевшее опыт коллективно­го противодействия, решительно потребо­вало от министерства не вмешиваться в духовную жизнь народа и не посягать на его рукописное наследие.

В результате в 1894 г. власти вынуж­дены были пойти на отмену не продуман­ного распоряжения. Есть в этой большой победе мусульман и достойный вклад нурлатского ишана, который, несмотря на ста­рость, давний недуг, проявил удивитель­ную твердость характера и бесстрашие, порой вступая в открытый конфликт с вла­стями. Летом 1889 г., когда правительство отвечало формальными письменными от­казами на прошения крестьянских обществ по поводу отмены закона об образователь­ном цензе магометанского духовенства, Фахрутдин бин Мустай призывал своих земляков из окрестных сел не обращать внимания ни на какие официальные доку­менты, не расписываться в их получении и твердо стоять на своем. Буинский исправ­ник, приехавший увещевать непокорного ишана, едва был не избит возмущенной толпой крестьян, которые, узнав о причине приезда уездного начальника, в считан­ные минуты вооружились кольями и рогат­ками, готовые в любой момент броситься на не прошенного гостя.

Это был самый настоящий бунт, госу­дарственное преступление. Братья Халитовы, узнав о случившемся, немедленно выс­лали Фахрутдину мулле 120 рублей на до­рогу с тем, чтобы он незамедлительно вы­ехал в Кронштадт, чтобы там переждать собравшуюся над его головой грозу. Нет сомнения в том, что губернское руковод­ство никогда не простило бы нурлатского имама и использовало бы любой случай для расправы над ним. Но судьба распоряди­лась по-своему. Фахрутдин бин Мустай серьезно заболел ив 1891 г. скончался.

Со смертью выдающегося священно­служителя закончилась целая эпоха в жиз­ни деревни, эпоха в развитии своеобразно­го духовного центра, которым являлись Нурлаты при жизни ишана для мусульман сразу нескольких уездов двух российских губерний. И все же, несмотря на невосполнимость и тяжесть потери, в деревне было кому продолжить традиции, заложенные Фахрутдином хазретом. В первую очередь это касается его сына Садретдина и внука Мирзаакрама Мустаевых. Их судьбы так­же стали ярким примером беззаветного служения своему народу.



Рамиль Хайрутдинов,

кандидат исторических наук,

Радик Салихов,

кандидат исторических наук