2001 1/2

«Мое счастье в чистоте моей совести"

Когда мне досталась рукопись обращения Гумера Гали в адрес Президиума Верховного Совета СССР, написанная 28 февраля 1948 года, я перечитывал 22 листа машинописного текста несколько раз, чтобы понять, как этому человеку удалось пережить репрессии и ссылку. Арестованный 10 марта 1937 года, Гумер Гали, отбыв весь срок, вернулся в родную деревню Старые Тинчали Буинского района лишь в сентябре 1947 года. Невольно задумываешься — как могло случиться, что такой талантливый человек, живший полнокровной общественной жизнью, был несправедливо вычеркнут из списка граждан Советского Союза как "враг народа".

После окончания сельской школы, испытав горечи Донбасских шахт и успев поучаствовать в гражданской войне, в 1921 году Гумер Гали поступил учиться на литературное отделение Татарского коммунистического университета. Именно тогда появляются его первые рассказы и повести. Первым из татарских советских писателей побывал за границей: Г.Гали направляют вместе с искусствоведом П.Дульским в Париж для осмотра организованной там выставки декоративных искусств. Воспоминания писателя о поездке печатались во многих республиканских газетах и журналах и легли в основу книги "В чужих странах".

В 1925-1927 годах Г.Гали занимал должность редактора журнала "Безнен, юл", а с 1927 года — главного редактора отдела художественной литературы Татгосиздата. Вел большую общественную работу. В 1925-1932 годы он — председатель Ассоциации татарских пролетарских писателей республики, одновременно — член правления одноименной ассоциации России; в 1929-1932 годы — член правления Всемирного объединения революционных писателей; в 1932-1937 годы — член правления Союза писателей Татарии, а в 1932-1934 годы — один из организаторов этого союза.

 В тридцатые годы Г.Гали становится заметной фигурой в литературной критике. В печати появляются его статьи о творчестве современников: Х.Такташа, Г.Ибрагимова, М.Файзи, К.Тинчурина, К.Наджми, Г.Тулумбая, Х.Туфана, М.Крымова и других татарских писателей. Оценивая деятельность Г.Гали на этом поприще, писатель Тариф Ахунов в свое время сказал, что "повести, критические статьи и публицистика Г.Гали являются большой литературной ценностью". Поэт Хасан Туфан на 70-летии со дня рождения Г.Гали сказал: "Если Г.Ибрагимов был духовным президентом нашей татарской литературы, ее духовным руководителем, то Г.Гали был ее главным министром". Г.Гали учился в аспирантуре педагогического института и занимался преподавательской деятельностью: работал доцентом, зав. кафедрой татарской литературы Казанского медицинского института. Он является автором литературных учебников — хрестоматий для средних и неполных средних школ. Г.Гали — автор 15 книг. 70 книг татарских писателей вышли с его предисловием или под его редакцией. 150 номеров журналов "Без-нен, юп", "Атака", "Совет эдабияты" дошли до своих читателей под редакцией Г.Гали. Он был близко знаком с замечательными деятелями русской литературы — М.Горьким, А.Серафимовичем, А.Фадеевым, А.Новиковым-Прибоем и В.Ставским. Г.Гали проводил огромную работу по переводу и изданию на татарском языке произведений М.Горького, А.Фадеева, А.Серафимовича, А.Пушкина, Н.Гоголя, Л.Толстого, В.Короленко, А.Чехова, В.Маяковского, М.Шолохова и др. В последние годы жизни он трудился над большой работой "М.Горький и Ш.Камал", в котором раскрывал влияние произведений пролетарского писателя на творчество Ш.Камала. К сожалению, работа осталась незаконченной...

10 июня 1949 года последовал новый арест, на этот раз навсегда. Г.Гали успел отправить упомянутое заявление в Президиум Верховного Совета СССР, в котором нашла отражение полная характеристика того трагического времени. Мы предоставляем читателям возможность ознакомиться с этим документом.

I 16 июня 2000 года исполнилось 100 лет со дня рождения видного татарского писателя, критика, публициста, литературоведа и общественного деятеля Гумера Гали (Галеева Гумера Биляловича,1900-1954).
 
Мубарак Мусин,
член союза журналистов РТ

 ЗАЯВЛЕНИЕ ГАЛЕЕВА ГУМЕРА БЕЛЯЛОВИЧА В ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

28 февраля 1948 г.
г.Казань

10 марта 1937 года в г.Казани меня арестовали органы НКВД, а 15 августа того же года в г.Москве Военная коллегия Верховного Суда СССР на закрытом заседании осудила меня к 10-ти годам тюремного заключения с поражением в правах на 5 лет.

В предъявленном мне обвинительном заключении было написано, что меня обвиняют по ст. 17-58 п.п. 11 и 8 УК РСФСР, но после отбытия срока, когда мне дали справку об освобождении, я видел, что мне приписали ст. 58 п.п. 11 и 8 уже без "17".

Настоящим заявляю:

1). Никогда и никаких преступлений против партии и страны не совершал вообще, а приписать мне троцкизм — это исключительно тяжелая несправедливость не только в отношении ко мне лично, но и в отношении моих детей, моей семьи, моих родителей;

2). Никогда и ни в каких антипартийных, антисоветских организациях и группировках не состоял;

3). Никогда, ни в каком виде контрреволюционной деятельностью не занимался, а наоборот: я всю сознательную часть своей жизни посвятил делу Великой [Октябрьской] социалистической революции, делу строительства социализма в нашей стране. Огромное количество неоспоримых документов и живых людей всегда будут подтверждать, что я всегда был и оставался верным сыном великой своей Родины, что я во всех этапах социалистической революции и строительства социализма в нашей стране активно боролся за политику партии Ленина-Сталина, что я был верным членом славной партии большевиков.

Факт моего ареста, факт исключения меня из партии, факт обвинения меня в чудовищных преступлениях, факт совершенно несправедливого приговора Военной коллегии Верховного Суда могли совершиться только на основании лживых, клеветнических материалов обо мне, на основании извращенного освещения моей долголетней литературной работы, о чем я еще раз убедился, когда вернувшись на свою родину, познакомился с материалами обо мне в печати, написанными такими людьми, которые никогда и ничего не создавали полезного для партии и страны. Историк литературы, большевик всегда найдет смелость сказать, что эти люди использовали партийную печать в личных грязных целях (см. статьи [...]I уже давно разоблаченного злостного клеветника Гильманова; также давно уже исключенного из партии за бытовое и политическое разложение Имамутдинова - газета "Кызыл Татарстан" от 29/Ш-1937 г., от 20/VI-1937 г.).

Мои следователи - работники НКВД Татарии в лице Аухадеева и Каменщикова - не интересовались выявлением истины, а наоборот, всячески старались искажать и извращать факты и, наконец, составили обо мне совершенно неправильное обвинительное заключение, вводя в заблуждение центральные органы и их работников. Сейчас мне ясно, что эти следователи руководствовались не фактами, а ложным "общественным" мнением обо мне, созданным злостными клеветническими элементами.

Ввиду всего этого я прошу:

1). Переследствовать мое дело;

2). Восстановить меня сейчас же в правах советского гражданина;

3). Снять с меня судимость;

4). Дать мне возможность работать как полноправный гражданин СССР.

Ниже я считаю необходимым более подробно остановиться о себе, о своей деятельности.

I.

10 марта 1947 года я отбыл ничем не заслуженный срок (в Красноярском крае на Норильском комбинате МВД), а 25 сентября года вернулся на родину в Татарскую АССР.

Прежде чем написать настоящее заявление, я еще раз проверил весь пройденный мною путь, еще раз проверил большое количество документов в печати, характеризующих мою деятельность в литературе, мое лицо как коммуниста-писателя. И еще раз убедился, что я работал как подобает коммунисту, что я никогда не делал ни одного поступка, за который было бы стыдно перед партией и страной, перед своими товарищами по работе. С 1919 года по 1937 год (до ареста) я работал в татарской советской печати и литературе. За этот период мною опубликованы в печати наряду с беллетристическими произведениями буквально сотня заметок, статьи и труды литературно-исследовательского характера (в том числе значительное количество на русском языке, а некоторые выступления на украинском, грузинском, азербайджанском, узбекском, чувашском языках). Мною издано 15 названий собственных книг (детских, беллетристических, литературно-критических и школьных), кроме того не менее 70 названий книг, выпущенных или под моей редакцией, или с моим предисловием, или с моим участием. Кроме всего этого надо иметь в виду до 150 номеров разных журналов, вышедших под моей редакцией.

Первая моя статья была напечатана в 1919 году в татарской газете, органе Симбирского губкома РКП(б) под заглавием "За коммунистическое воспитание", а последняя моя статья в 1937 году была посвящена "великому сыну великого русского народа" Пушкину (см. журнал "Советедебияты" № 1 за 1937 год). Последняя книга, которую я составил и отредактировал — это сборник стихотворений и поэм Пушкина на татарском языке.

Я еще и еще раз утверждаю: вся эта продолжительная, разнообразная, кипучая работа всегда будет свидетельствовать о том, что я честно и активно боролся за победу великих дел Страны Советов, за торжество великих идей Ленина-Сталина. Я глубоко понимаю, что скромность украшает большевика. Но в данном случае мое положение заставляет меня заявить, что в период с 1922 по 1937 год никто из татарских литературных работников так активно и последовательно не боролся за политику партии в области литературы и искусства, никто так последовательно не отстаивал интересы партии в этих областях, как это делал я. Я понимаю, что это весьма ответственное заявление, но я всегда готов это доказать с документами в руках.

II.

К факту своего ареста я относился довольно спокойно и, уходя из дома, старался успокоить свою жену словами, что это недоразумение, что я скоро вернусь. Во время следствия в Казани, как бы ни старались мои следователи (Аухадеев и Каменщиков) искажать и извращать факты и смысл моих слов, однако я знал, что на свете нет фактов, доказывающих мою виновность перед партией и страной. Поэтому также был спокоен. Но когда 15 августа 1937 года в Москве перед судом мне дали прочитать составленное Аухадеевым и Каменщиковым обвинительное заключение, я видел, что люди в обмане, лжи и клевете превзошли все мои представления. Не имея под руками этого документа, я, конечно, сейчас не могу воспроизвести его полностью, однако ряд существенных его моментов до сих пор сохранился в моей памяти. В этом документе приписывается мне чудовищное обвинение: якобы я (Галеев) состоял в какой-то контрреволюционной организации, якобы я сознательно занимался антипартийной, антисоветской деятельностью, в частности, якобы я (Галеев) проводил националистическую политику в литературе.

Ведь для такого обвинения не только нет доказанных фактов, нет и предъявленных фактов. В обвинительном заключении говорится, что в 1932 году в Казань прибыли троцкисты Эльвов, Вагонян и Преображенский... А причем тут я - Галеев? Чем-нибудь можно связать меня с этими троцкистами? Есть какие-нибудь факты обвинять меня в контрреволюционной связи с этими элементами? Нет и не могло быть, Вагоняна и Преображенского я знал только из страниц периодической печати. Что касается Эльвова, поскольку Эльвов работал в Институте марксизма-ленинизма, а я работал научным сотрудником литературного отделения того же института, я не мог не встречаться с ним на разных собраниях и заседаниях. А в наших личных отношениях кроме неприязни и вражды друг к другу ничего не было. Это я могу доказать с помощью некоторых товарищей (Кави Наджми и др.) и обосновать причину такого взаимоотношения. Да никто и не пытается предъявить какое-нибудь конкретное обвинение по этому поводу. В обвинительном заключении все это написано просто, чтобы было громче, "солиднее".

Далее говорится, что я был связан с Ризвановым, Биктагировым и Касымовым. Ризванов был ответственным редактором областной газеты "Кызыл Татарстан", я был работником печати, и было бы даже странно, если бы я его не знал. В чем же здесь контрреволюция, где здесь антипартийный поступок? Биктагиров также был то народным комиссаром просвещения, то зав. культпропом ОК ВКП(б), и я не имел никакого основания избегать деловой связи с Биктагировым. Относительно Касымова я до сих пор даже не знаю, о каком Касымове идет речь. Это даже не важно, поскольку я никогда и ни с каким Касымовым не был в контрреволюционной связи, поэтому это также остается пустым словом.

Все это написано с единственной целью - создать у работников центральных судебно-следственных органов известное впечатление.

Далее говорится в обвинительном заключении, что эта организация занималась вредительской деятельностью в сельском хозяйстве. Я не знаю, что это за организация и чем она занималась, но ведь я никогда не занимался вопросами сельского хозяйства. Такая же клевета и ложь, когда говорится, что якобы я (Галеев) искажал мысли Ленина-Сталина, когда якобы занимался переводами их произведений на татарский язык. Ведь всем известно, что делом переводов произведений классиков марксизма-ленинизма занималась специальная комиссия при ОК ВКП(б), а я никакого отношения к этому делу не имел. Когда, где, в чем искажения? Нет никакого факта.

Далее в обвинительном заключении приводится единственный "факт", казалось бы непосредственно связанный с моей литературной деятельностью. Это о том, якобы я в редактируемом мною журнале "Совет эдэбияты" напечатал антипартийный рассказ Ф.Сайфи "Красный эшелон". Я десять лет ломал голову над вопросом: неужели я напечатал этот рассказ, или отдельные работники НКВД Татарии способны так лгать перед центральными органами? Да, Аухадеев, мой следователь, написал ложь. Я сейчас нашел этот рассказ в научной библиотеке при Казанском госуниверситете, в журнале "Яналиф" № 4 за 1932 г., ответственный редактор журнала Нигмати, а я стал редактором этого журнала, уже под другим [его] названием, в 1935 г. Я здесь не буду характеризовать этот рассказ, он всем доступен в библиотеке, но перед высшим органом Страны Советов заявляю: при честном, добросовестном подходе к делу мои следователи могли бы найти действительные ошибки, недостатки в моей продолжительной работе в литературе, но они предпочли написать в такой ответственный документ явную ложь. Это результат совершенно безответственного подхода к делу.

Не могу я спокойно говорить и писать, когда вспоминаю, что в предъявленном мне обвинительном заключении написано о том, что якобы я (Галеев) сознательно проводил антипартийную политику в отношении к молодым писателям. Это прямо переписано из клеветнической статьи Л.Гильманова в газете "Кызыл Татарстан" . А ведь так принижать значение борьбы партии против троцкистско-бухаринских бандитов, как это делает в своей статье А.Гильманов, никому нельзя советовать. Это означает загрязнять страницы партийной печати. "Да вы пачкаете эти идеалы", - говорил великий Ленин в таких случаях.

В 1945 г. в боях за овладение г.Кенигсбергом героически погиб замечательный молодой поэт Фатых Каримов. Пленительная искренность, мастерское сочетание высокоидейности и художественной выразительности стиха, безграничная любовь и преданность к своей великой Советской Родине, такая же безграничная ненависть в отношении к врагам партии и страны - вот что характеризует поэзию Каримова. Он не подражал Маяковскому, а был его самым серьезным учеником. Каримов впервые ввел в татарскую советскую поэзию мотивы беззаветной дружбы между русской и татарской советской молодежью. Сейчас никто не сомневается, что поэзия Каримова остается лучшим образцом того, как велика должна быть любовь советского поэта в отношении к своей великой Родине, в отношении великих дел Ленина-Сталина. А ведь в 1937 г. пошляки, отвратительно бездарные личности вроде Гильманова (который в то время пользовался преступным покровительством секретаря ОК ВКП(б) Мухаметзянова) обозвали Каримова "бездарным подхалимом, холуем, барабанщиком Гумера Галеева" (т.е. пишущего эти строки). Над ним так жестоко издевались за то, что Каримов после моего ареста со слезами на глазах смело заявил: "Галеева я знаю, он работал исключительно честно, он неправильно арестован". Может быть, Каримов поступил нетактично, но его искренняя душа не позволила ему иначе высказаться обо мне. Ибо он меня действительно знал много лет, он видел, как я работал с молодыми писателями, он знал, как я им помогал (эти слова Каримова обо мне напечатаны в газете "Кызыл Татарстан" и в журнале "Совет эдэбияты").

Сейчас татарского советского поэта Х.Такташа (умер в 1931г.) некоторые товарищи называют татарским Маяковским. Конечно, это сравнение имеет свои большие недостатки. Но бесспорно то, что Х.Тактаы был замечательным крупнейшим представителем татарской советской поэзии. А ведь, начиная с 1923 года вплоть до смерти, редкое произведение Х.Такташа появлялось в печати, пока он не прочитывал своей рукописи мне и Кави Наджми (см. об этом письма Такташа, напечатанные в сборнике "Такташ"). Я мог бы перечислить очень много таких фактов, характеризующих мое отношение к молодым поэтам и писателям. Еще совсем недавно, встретившись в Татгосиздате, молодой писатель, удостоенный многих орденов (в том числе Славы) и медалями СССР Асгат Айдаров, не стесняясь, прямо сказал при других: "Нет, тов. Галеев, никто с молодыми писателями так не работает, как ты это делал". Я не могу судить, как это сейчас делается, но в свое время никто не тратил ни столько времени, ни энергии для работы с молодыми писателями, как это делал я. Я всегда от души радовался за успехи молодых писателей и поэтов и старался оказать им конкретную, реальную помощь, а не просто "благожелательствовать". Я всегда уверен, что большое количество татарских писателей и поэтов подтвердят это и сейчас.

III.

На суде мне зачитывали слова бывшего секретаря ОК ВКП(б) Абдуллина, который говорит: "Гумер Галеев, Кави Наджми -законченные националисты". А где факты, я их не слышал ни на суде, ни в период следствия. Абдуллин меня знал, я многократно обращался к нему как к секретарю обкома партии с разными вопросами литературно-политического характера. Легко же было ему вспомнить какой-нибудь яркий факт, характеризующий "национализм" Галеева. Но этого нет. Ведь такими безответственными словами эти абдуллины и ахмадеевы могут привести человека к эшафоту. Абдуллин не зря ставит меня рядом с Кави Наджми. Я с Кави Наджми познакомился еще в 1923 году, [мы] вместе с ним организовали первую организацию татарских пролетарских писателей "Октябрь", которая в своей декларации четко ставила перед собой свои основные задачи: 1. Бороться против татарской буржуазно-националистической литературы; 2. Бороться за создание татарской пролетарской литературы; 3- Бороться за создание молодых кадров татарской пролетарской литературы.

С тех пор мы с Кави Наджми стали ближайшими спутниками в литературе, и я его всегда уважал как хорошего писателя-коммуниста. Я не знаю, из каких интересов исходил Абдуллин в своей клевете, если он действительно сказал эти слова.

Мои следователи обвиняли меня в том, что я выполнял задания бывшего секретаря обкома партии Абдуллина. Я не выполнял никаких личных заданий Абдуллина, а выполнял задания областного комитета партии, и считаю себя ответственным только за суть этих заданий. В моем понимании класс, партию, партийную организацию нельзя смешивать с отдельными личностями. Абдуллины, Мухаметзяновы приходят и уходят, а областной комитет, как штаб большевиков Татарии, остается.

На заседании суда задали мне два вопроса.

Вопрос первый: Признаете ли Вы себя виновным?

Мой ответ: Нет, не признаю, потому что я никогда никаких преступлений против партии, против страны не совершал, никогда не занимался антипартийной, контрреволюционной деятельностью.

Вопрос второй: Состояли ли Вы в правой или в левой националистических группировках?

Мой ответ: Нет, не состоял. Я никогда никаких групповых антипартийных взглядов не разделял, не защищал. Я никогда в групповых антипартийных сборищах, в разговорах не участвовалII .

Кто знаком с историей татарской партийной организации, тот хорошо знает, какую важность имеет этот вопрос для характеристики политического облика члена партии, работающего в г.Казани в 1920-1930 гг. Я учился, вступил в партию, вырос и оформился как литературный работник в такой среде, где шла разнузданная антипартийная борьба между различными националистическими группировками. Однако нет на свете фактов, которые могли бы связать меня с антипартийными националистическими группами. А я всегда могу привести большое количество фактов из своей литературно-партийной деятельности, когда я активно выступал как против правых, так и против левых. Я никогда ни в каких вопросах не ориентировался на групповые взгляды, а всегда исходил из того, какая постановка вопроса отвечает интересам партии. Мой следователь Аухадеев как основание к моей виновности показал мне некоторые показания небезызвестного в Татарии национал-группировщика Сагидуллина, который говорит: "Я не помню какое-либо националистическое выступление Галеева, но думаю, ...что он националист". Далее: "Литературные выступления Галеева поверхностные, неглубокие". Видите ли, Сагидуллин ничего конкретного обо мне не мог сказать. Однако пытался наклеветать. Известно, что Сагидуллина за его "глубину" левонационалистические группировщики считали "татарским Бухариным". Пусть он трижды войдет к своему "глубокому" Бухарину, а я останусь со своими поверхностными выступлениями, т.к. в этих выступлениях я защищал политику партии, посредством этих выступлений я боролся за создание социалистической культуры и литературы, посредством этих выступлений разоблачал буржуазно-националистические элементы.

В истории партии вообще немало фактов, когда различные политические отбросы хвастались своей "ученостью" и "глубиной" мысли, противопоставляя их политике партии.

В одном месте обвинительного заключения говорится, что якобы я (Галеев) когда-то (1931 г. или 1932 г.) скрывал в своей квартире Баимбетова. Факты моей "связи" с Баимбетовым в те же годы были тщательно проверены и партийными, и советскими органами, и было ясно установлено, что между мною и Баимбетовым никогда и никакой идейно-политической связи не было. В противном случае меня ни одного дня нельзя было бы оставлять ни в партии, ни на работе, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако я после этого работал и находился в рядах партии еще 5 лет. Если это действительно было бы так, как это написано в предъявленном мне обвинительном заключении, одного этого факта достаточно было для самого сурового наказания члена партии и гражданина СССР вообще. Но мои следователи сами хорошо знали, что это дело обстояло не так, поэтому они это включили только вскользь, как бы для аффектации. В серьезном деле не надо было заниматься такими вещами. Через две недели после моего ареста мне объявили, что обком партии исключил меня (Галеева) из партии за то, что якобы я во время проверки партдокументов скрыл свою "связь" с Баимбетовым. Понятно, что обком после факта моего ареста не мог сохранить меня в партии. Но мотивировка этого исключения также не соответствует действительности. В парторганизации Татгосиздата до сих пор еще работают Газеев, Каримов, Бакиров, Гимадеев и ряд других товарищей, которые хорошо знают, что во время проверки партдокументов этот вопрос (так называемая "моя связь" с Баимбетовым) был подробно разобран на открытом партсобрании.

IV.

Когда я осенью 1947 года после долгих лет отсутствия вновь вернулся в свою родную деревню (деревня Старые Тинчали Буденновского района ТАССР), не только мои родные, но и все колхозники встретили меня как своего родного. Старики все меня знают с малых лет, молодежь знает по рассказам старших, а многие знают меня по журналам и по моим книгам. В этой деревне еще живут мои несчастные родители - отец 84 лет и мать 80 лет. Они ли, вечные труженики, Гумер Гали. 1937 г. люди исключительно честного труда, не заслужили счастливую старость? Но пока их счастье омрачено незаслуженным моим положением. В этой деревне и в районе живут и работают мои двоюродные братья, родственники, члены партии, орденоносцы, и все они - настоящие советские люди, честные труженики. А ведь характерно: в нашем роду даже не было ни одного раскулаченного двора. А среди духовенства также никогда не было ни одного "представителя". Все они жили черным хлебом, но честным трудом. Первым образцом трудового человека может служить мой родной отец, вечный труженик, за что его всегда уважали. Он же был одним из первых организаторов колхоза в нашей деревне.

Я родился в 1900 году в бедной крестьянской семье. Мое детство и юность прошли в ужасной нищете (потом я об этом напечатал ряд автобиографических рассказов: "Как Биктимир стал рабочим", "Счастье", "В поле" и ряд других). До 15 лет я учился в сельской школе, а когда мне пошел 16-й год, мне уже в этой школе нечему было учиться, а ехать для дальнейшего ученья куда-нибудь не позволяла бедность. Из-за этой бедности я уехал не на учебу, а на шахту. С мая 1916 года до осени 1917 года я работал на угольных шахтах К0 Яковенко, недалеко от станции Крендичевка (Донбасс); в 1917-1918 гг. опять начал учиться (уже при советской власти), в 1918-1919 учебном году работал учителем в одной сельской школе, а весною 1919 г. пошел добровольцем в Красную Армию, участвовал в боях против Деникина. После демобилизации поступил учиться в партийную школу в г.Казани, из партшколы перешел в Коммунистический университет, который я окончил в 1925 году. В 1921 году я вступил в комсомол, в 1923 г. был принят кандидатом в партию, а в 1924 году в члены партии.

Как я уже выше упомянул, я с 1919 года начал участвовать в татарской советской печати своими корреспонденциями, но более систематически я начал работать в печати после моего вступления в партшколу в 1921 г. В это время редкие номера газеты "Кызыл яшляр" и журнала "Кызыл шарык яшляре" (органы ОК ВЛКСМ) выходили без моего участия. А внутри партшколы и Комуниверситета я активно участвовал в рукописных журналах. Первым своим наиболее серьезным в политическом отношении выступлением я считаю свою резкую статью, направленную против попыток возрождения религиозно-схоластических школ (1922г.). Второе мое серьезное выступление было вот о чем: в 1923 году в татарской советской печати некоторые буржуазно-националистические элементы (писатель Ш.Усманов и др.) самым бесстыдным образом начали проповедовать такой контрреволюционный взгляд: "Нам нечего тратить время на изучение марксизма, вместо этого надо изучать историю тюрко-татарских народов". А я в своей статье (напечатана в газете "Татарстан") отстаивал тезисы:

"Надо всячески вооружаться марксизмом, он только дает ключ к правильному пониманию истории и ее отдельных фактов".

В те же 1923-1924 годы мы вместе с Кави Наджми и Такташем организовали первую литературную организацию татарских советских писателей "Октябрь", о целях которой я уже выше остановился. В 1924 году я участвовал в выпуске литературного сборника, посвященного памяти Ленина, и в этом же году участвовал в переводе сборника статей "Против троцкизма". В эти же годы ясно определилось мое отношение к контрреволюционному троцкизму и буржуазно-националистическим элементам в литературе (см. мою статью в газете "Кызыл Татарстан" от 27/11-1925 г.). В 1925 году я участвовал в Первом Всесоюзном совещании пролетарских писателей в Москве, и в том же 1925 году татарским Совнаркомом и Наркомпросом был командирован вместе с известным искусствоведом Дульским в г.Париж на Международную выставку декоративных искусств, где был организован большой советский павильон с национальными отделениями. Вернувшись из этой командировки, я написал свои путевые и парижские впечатления и выпустил книгу "В чужих странах". В 1937 году меня пытались обвинить, говоря, что "книга Галеева недостаточно глубоко вскрывает отрицательные стороны капитализма".

Конечно, такая постановка не выдерживает никакой критики; достаточно глубокое вскрытие отрицательных сторон капитализма надо искать не у Галеева, а у классиков марксизма-ленинизма. Однако, кто может отрицать, что эта книга от начала до конца пропитана искренней любовью к нашей великой Родине, что в этой книге нет головокружения от "культуры" капиталистических стран, наоборот, везде подчеркиваются язвы капиталистического строя (смотрите описания улиц Парижа и Берлина, рабочие окраины Парижа и т.д.). Везде подчеркивается ограниченность буржуазной "культуры". Книга кончается волнующим описанием кладбища Пер-Лашез, где похоронены славные коммунары; книга кончается словами: "Придет день, придет тот день, когда вновь восторжествует рабочий народ, и над Эйфелевой башней взовьется его знамя!" Конечно, эту книгу сейчас надо коренным образом пересмотреть, но клеветать на нее не за что.

После возвращения из-за границы я начал работать научным сотрудником академического центра при Наркомпросе и ответственным секретарем литературно-художественного журнала "Безнен, юл" (Наш путь), а в 1927 году был назначен ответственным редактором этого же журнала. Журнал "Безнен, юл", несмотря на все свои недостатки, сыграл огромную роль в развитии татарской советской литературы. На страницах этого журнала выросли такие видные татарские советские писатели, как К.Наджми, Х.Такташ, А.Кутуй, М.Максудов, Г.Ваттал, М.Джалиль, Ф.Хусни, [Н.]Баян, [Г.]Иделле и ряд других. В этом журнале постоянно участвовали из старых писателей М.Гафури, Ш.Камал, М.Гали и др.

После реорганизации этого журнала (1930) я был назначен ответственным редактором вновь организованного литературно-художественного двухнедельного журнала "Атака" (1930-1931 гг.), а осенью 1931 года был назначен заведующим и главным редактором сектора художественной литературы Татгосиздата, где я работал до 1935 года.

Период своей работы в Татгосиздате я считаю наиболее плодотворным периодом своей работы. До начала моей работы в Татгосиздате брак и макулатура по художественной литературе доходили до 35-40% (из изданий 1929-1930 гг. в макулатуру было списано 41% книг). Мне вместе с моими товарищами (И.Газеев, Н.Баян, Басыров и др.) с первого же года удалось ликвидировать этот политический и художественный брак. Требование к художественной литературе как с идейно-политической, так и с художественной стороны было резко повышено. В период моей работы впервые со всей серьезностью был поставлен вопрос об организованном и плановом издании произведений русских советских и классических писателей на татарском языке.

Тогда меня многие упрекали за то, что по художественному сектору издается слишком много переводов, но мало оригиналов. Но я предпочитал издавать переводы хороших произведений, чем плохой оригинал. В период моей работы были переведены и изданы произведения Пушкина, Гоголя, Тургенева, Толстого, Чехова, Короленко, Горького (шеститомник), Серафимовича, Маяковского, Фурманова, Фадеева, Шолохова, Тихонова, Новикова-Прибоя и ряда других. Это было крупным шагом в развитии татарской советской литературы и в издательском деле в Татарии. Конечно, ни одному себе я приписываю всю эту работу, но никто не может отрицать, что во всей этой работе основная часть принадлежит моей инициативе, моей организаторской работе. Я горжусь этой большой работой, и ни один клеветник не может ее отрицать. В 1935 году по постановлению бюро обкома, чтобы предоставить мне больше возможности заниматься литературной критикой и литературно-научной работой, я был вновь назначен ответственным редактором журнала "Совет эдэбияты", с освобождением от административно-хозяйственной работы по Татгосизда-ту. Одновременно я работал в правлении Союза советских писателей Татарии как руководитель секции критиков.

В 1925 году вместе с писателем Кутуем я участвовал в I Всесоюзном совещании пролетарских писателей в Москве, потом я участвовал в I Всесоюзном съезде пролетарских писателей, был избран членом правления РАПТа, в 1929 году участвовал в большой экскурсии татарских советских писателей по Советскому Союзу, прочитал доклады о татарской литературе в городах Тбилиси, Баку, Харькове, в 1930 году сделал доклад о татарской литературе на съезде украинских пролетарских писателей (см. журнал "Гарт"), в 1931г. в Харькове участвовал в конференции Международного объединения революционных писателей (МОПР). Мое выступление на этой конференции было напечатано на украинском и русском языках. В 193^ году я участвовал в I Всесоюзном съезде советских писателей, на котором Кави Наджми сделал доклад о татарской советской литературе, составленный со мною вместе.

Я один из первых татарских советских писателей, который установил личную связь с русскими советскими писателями. Я неоднократно был у великого Горького (план издания его шеститомника на татарском языке был согласован самим Горьким), многократно встречался с Серафимовичем, Фадеевым и Станиславским, пользовался их советами и указаниями. Лично хорошо знал меня В.Ставский, с которым в 1929 г. мы вместе составили резолюцию пленума правления РАПТа о татарской литературе. Считаю нужным здесь сказать, что эта резолюция является одним из важных документов в развитии татарской советской литературы, где ясно поставлены политические и творческие задачи татарской советской литературы (эта резолюция была напечатана в областных газетах Татарии и в журнале "На литературном посту", Москва). Еще добавлю: в 1930-1932 годах я работал в Казанском мединституте в качестве заведующего и доцента кафедры татарского языка и литературы. С 1925 по 1937 год был неизменным членом художественного совета Татарского академического театра (недавно я прочитал одну большую статью, посвященную 30-летию татарского советского театра. А как мало знает автор этой статьи историю развития татарского советского театра).

10 февраля с.г. молодой научный работник Хатып Усманов, встретив меня в научной библиотеке при Казанском госуниверситете, заявил: "Я сейчас работаю над историей татарской советской литературы, в частности, изучаю творчество Такташа, пишу о нем большую монографию. Имеется большое количество документов, весьма интересных для моей данной работы, но я не могу ими пользоваться, т.к. они связаны с Вашим именем".

Это весьма печально. Если бы я действительно сделал какое-нибудь преступление против партии и страны, такое положение вполне оправдалось бы. Но ведь этого нет. Я в этом заявлении старался отразить все основные моменты моей работы. Где троцкизм, где национализм, где антипартийная деятельность, которые мне приписали? Их нет. Наоборот, во всей моей работе красной нитью продолжается активная борьба против национализма, активная борьба против троцкизма и других контрреволюционных взглядов, активная борьба за проведение политики партии в области литературы и искусства.

Я хочу работать. Во мне вековая трудовая кровь. Я в советскую власть, в партию не пришел, не приспособился откуда-то извне, из чуждой, враждебной советской власти и партии среды. Я рожден, взращен, вскормлен и воспитан советской властью и партией большевиков. Я принадлежу им, только им. Я хочу работать, напрягая все свои силы, энергию и способности на благо моей Родины, для торжества великих дел партии Ленина-Сталина. Я хорошо знаю татарскую советскую и дореволюционную литературу. Я знаю русскую советскую и классическую литературу. Я имею известную марксистско-ленинскую подготовку. Я имею значительный опыт в книжно-издательском деле. Я никогда не переставал работать над собой, я никогда не переставал изучать труды Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, и потому уверен, что буду полезным человеком в своей работе.

Дисциплинированный, исполнительный, инициативный - так характеризовали меня за весь период моего пребывания в рядах партии. Несмотря на другие условия, за 1937-1947 гг. я также получал только такую характеристику, что нетрудно разыскать. Я хочу работать, работать как полноправный гражданин своей родины.

Я прямо и смело могу смотреть в глаза всех двухсот миллионов граждан СССР, и никто не может сказать, что я когда-нибудь сделал преступление. Но пока надо мной и над моей семьей, над моими детьми, как черная туч, а висит несправедливо вынесенный обо мне приговор. Это не может не мешать мне работать, не может не отражаться на отношении ко мне моих товарищей по работе, на отношении ко мне советских, партийных органов. "Мое счастье в чистоте моей совести", - говорил Добролюбов. И я так думал и никогда не падал духом. Но это уже продолжается слишком долго.

Кончаю свое заявление с повторением своей просьбы:

1). Восстановить меня в правах граждан СССР.

2). Снять с меня судимость, т.к. я никаких преступлений не делал.

3). Указать соответствующим органам создать мне необходимые условия для работы. Если в моем деле что-нибудь имеется неясное, сомнительное, подозрительное и т.д. и т.п., я прошу вызвать меня лично на объяснение, требовать с меня документальные данные, требовать конкретные имена свидетелей и т.д.

I Далее в тексте пропущено.
II Должен заметить, что на одном таком допросе К.Наджми признался в своей виновности. Мы не хотим осуждать его, безусловно, это было вынужденным шагом. Однако Г.Гали остался верен себе до конца – ни при каких обстоятельсвах не признавался. – М.М.).

Гумер Галеев
Архив КГБ РТ. Архивно-следственное дело 2-6312. Л.34-55