2005 1

«Шукрут», моллюски и «яйца Рузвельта»: повседневная жизнь университетского человека в Казани в годы Великой Отечественной войны

Великая Отечественная война вторглась в жизнь университетского человека, разрушив привычный уклад и порядок его повседневного существования. Перемены коснулись всех аспектов бытия университета. Отныне он жил в ином временном ритме, что сказалось на организации учебного процесса, быте и досуге, частной жизни студентов и преподавателей.
Согласно приказу Эвакуационного совета при СНК СССР, в Казанском университете разместились институты Академии наук из Москвы и Ленинграда, Президиум АН СССР. Всего в Казань прибыло 1889 научных сотрудников из 33 академических учреждений1.
Для размещения этой массы людей и оборудования необходимо было реконструировать тесное университетское пространство. Проблемы возникли и с аудиториями для занятий. «Мы слушали лекции в каких-то закутках, чаще всего, в темном коридоре на третьем этаже…»2, — вспоминал один из студентов. Потесниться пришлось и административным службам. Так, деканаты историко-филологического, химического и биолого-почвенного факультетов находились в одном помещении3.
Ряд университетских помещений был занят под производственные нужды. Например, в вестибюле, выходящем во двор главного здания, была размещена установка, вырабатывавшая жидкий кислород для оборонных заводов Казани4.
Размещением эвакуированных людей руководил вице-президент АН СССР О. Ю. Шмидт. Он скупил все имевшиеся в магазинах и на складах Казани подушки, кровати и матрасы. Их расставили в актовом, предактовом, спортивном и читальных залах университета, а также в помещении бывшей университетской церкви. В считанные дни университет превратился в огромную коммуналку5. Некоторые эвакуированные преподаватели и студенты поселились в семьях сотрудников университета6.
Тяжелым оставалось в городе положение с продовольствием. Каждый день сокращалась подача топлива, воды, электричества7. В городе не ходил трамвай, «пешеходный» способ передвижения стал практически единственным. Из университетских собственный автомобиль имел лишь О. Ю. Шмидт8. Ректор университета К. П. Ситников передвигался по городу в ректорской пролетке с дутыми шинами, запряженной серой в яблоках лошадью9.
Изменение внешнего и внутреннего университетского облика соответствовало преобразованиям во всем городе военной поры. В садах и парках города, в том числе и в университетском дворе, строились бомбоубежища. Окна учебных корпусов были оклеены бумажными лентами. Университет с наступлением сумерек погружался во тьму: это было связано со светомаскировкой и введением ограничения на пользование электричеством.
В городе был введен комендантский час10. Впрочем, горожане и сами боялись выходить на улицу — ходили слухи о нападениях на людей с поклажей11. Новости Совинформбюро люди узнавали по «радиоточкам», установленным в квартирах и на уличных столбах. Радиоприемники с началом войны было приказано сдать.
Начавшиеся осенью 1941 г. занятия вскоре были прерваны, поскольку студенты, преподаватели и сотрудники отправились на строительство защитных рубежей за Волгу, в Кайбицкий район. Разместили университетских в деревнях. Профессора провели «на окопах» две недели, а остальные работали там до конца февраля 1942 г.12
Зима выдалась холодная (до минус 50 градусов). Во время метели, когда не было видно впереди идущего человека, ректор брал в руки веревку, и остальные шли за ним, держась за нее, след в след13. Часты были случаи обморожения. Многие студенты и преподаватели приехали на работу в легкой одежде. Для «утепления» люди привязывали сверху одеяла и повязывали поверх шапок платки. Их буквально спас присланный университетом воз лаптей с онучами, изготовленными из красных штор, снятых с аудиторных окон. Рабочий день составлял 16-17 часов, к тому же приходилось преодолевать по 16 км до окопов и обратно. В день работающие получали по килограмму хлеба, позже норму сократили до 800 г. Деревенские подкармливали голодных студентов картошкой, чечевичной кашей или супом14.
Нелегкий быт университетского человека периода войны нашел яркое отражение в фольклоре студентов и преподавателей, трудившихся осенью и зимой 1941/42 гг. на строительстве оборонительных сооружений (так называемого «Казанского обвода»). На мотив песни «Вдоль по улице метелица метет» студенты положили новые стихи: «Вдоль по трассе метелица метет, / За метелицей наш Ситников идет. / Ты постой, постой, начальник наш родной. / Отпусти, начальник, нас скорей домой. / Бессердечность Ваша нас с ума свела. / От мороза всех в палатки загнала...»15.
Занятия в университете возобновились в начале 1942 г. Параллельно с учебой девушки проходили подготовку по программе медсестер запаса, работали в госпиталях. А мужчины в 5 часов утра занимались военной подготовкой на площадке за астрономической обсерваторией16.
Аудитории не отапливались. Профессора читали лекции в пальто или шубах, шапках, валенках и рукавицах. В. И. Баранов вел занятия, держа в озябших руках колбу с горячей водой. Студенты записывали лекции в варежках, а чернила стыли в чернильницах. Новые карандаши, ручки, перья, тетради были недоступной роскошью, потому в ход шли старые плакаты, оберточная бумага, старые газеты. Страшным дефицитом были лампочки. На лекцию слушатели приносили свою лампочку, а после занятий уносили ее с собой. Нередко во время лекций отключали свет, тогда зажигали стеариновые свечи17.
Значительную часть мебели университет передал эвакуированным учреждениям. Вместо инвентарных номеров на стульях красовались полушутливые надписи: «Украдено у ...». Основным источником тепла в городе стали «буржуйки». На дрова разбирали лестницы и сараи, уносили из городских садов скамейки, распиливали заборы. Все военные годы студенты и преподаватели университета (в том числе профессора Л. М. Миропольский, Б. А. Арбузов, М. В. Марков, ректор К. П. Ситников) занимались выгрузкой дров на железнодорожном вокзале и на пристани. Добытое таким образом топливо шло на нужды университета, детских учреждений и госпиталей, а выполнивший норму (четыре кубометра леса) получал к тому же 200 г хлеба или те же дрова.
Студентов неоднократно «мобилизовывали» на различные работы: расчистку железнодорожных и трамвайных путей, аэродромов; выгрузку раненых из санитарных вагонов; на дежурство в противовоздушных отрядах; на заводы и в госпитали (в том числе в подшефный госпиталь на улице Маяковского18). Случалось и так, что преподаватель читал лекцию одному-двум студентам, которые были обязаны все записать и довести содержание лекционного материала до отсутствовавших товарищей19. Удивительно, но и в этих условиях велась научная работа. Так, В. В. Морозов в 1943 г. защитил докторскую диссертацию, а Е. И. Тихвинская, по свидетельству коллег, писала свое исследование даже во время работы на картофельном поле.
Осенью 1941 г. была вновь введена продуктовая карточная система. Служащие университета получали по 400 г хлеба, 300 г сахара или кондитерских изделий, 1 200 г мяса и рыбы, 300 г жиров, 800 г круп и макарон. Не работавшим членам их семей полагалось по 400 г хлеба, 200 г сахара, 500 г мяса и рыбы, 200 г жиров, 600 г круп. Столько же получали студенты. Детям преподавателей в возрасте до 12 лет выдавали по 400 г хлеба, 300 г сахара, 400 г мяса и рыбы, 300 г жиров, 800 г круп и макарон20. Люди ночами стояли в очереди, чтобы получить свою пайку. В выходные дни преподаватели отправлялись в чувашские деревни, чтобы выменять вещи на картошку21. Продукты можно было купить и на базаре, но рыночные цены были непосильны. Как вспоминала дочь Е. К. Завойского, мама могла купить там только маленький кусочек масла или немного молока22. Сокровищница университетского фольклора сохранила стихотворение эвакуированного математика Л. А. Люстерника, посвященное жене математика А. И. Плеснера23, пронзительно точно воспроизводящее действительность тех лет:

Пустынны зимы над Казанкою,
В колхозном рынке толкотня.
Унылые фигуры с санками
В мерцаньи пасмурного дня.
Дыша махоркою и водкою,
Брезгливо щупают товар.
Пройдут нетвердою походкою
И вновь скрывает их базар.
Не торопясь, дорогой скользкою
Среди базарной суеты
Она идет одна с авоською,
Храня забытые мечты.
Все продается в дни пустынные —
И шелк упругий, и чулки,
И перья страуса старинные,
И кольца, снятые с руки.
Потом знакомою дорожкою
На оснеженной мостовой
Она с бесценною картошкою
Вновь возвращается домой.

Еще хуже обстояло дело с питанием у студентов. Первое время их выручали мука и горох, заработанные в колхозах и совхозах. Случалось, что студенческий завтрак и ужин состояли из пайкового хлеба (400 г) и добавки к нему (200 г), что распределялись в университете по карточкам «усиленного дополнительного питания» (УДП, местные остряки расшифровывали как «Умрешь днем позже»)24.
В начале войны учащиеся питались в университетской столовой. За тарелку супа из мороженой капусты и картошки с парой «звездочек» растительного масла (называвшегося в университете «шукрут», что расшифровывалось как «Широкое употребление капусты работниками умственного труда») и за несладкий чай от продовольственной карточки отрезали талоны на крупу, сахар и жиры, а если обед был пообильнее (например, с кусочком селедки, ложкой гарнира, компотом или киселем), то отрывали сразу два-три талона. В столовой не хватало тарелок и ложек, обедающим приходилось подолгу ждать своей очереди. Ложка выдавалась швейцаром на входе, при выходе ее следовало вернуть. Студентов в столовую пропускали партиями по 5-10 «ложек»25.
По карточкам и дополнительным пайкам распределяли и поступавшую в 1943 г. американскую «гуманитарную помощь»: кукурузную муку, яичный порошок, свиное сало, колбасу в консервных банках, крабов26. Яичный порошок в парафиновых коробочках, прозванный в народе «яйца Рузвельта», включили в пайки научных работников лишь в конце войны27.
Одежда и обувь распределялись по ордерам (купонам). Раз в год женщины получали ордер на одни хлопчатобумажные чулки, потом весь год их приходилось штопать. В основном же люди бережно донашивали старую одежду. Обувью служили купленные на рынке матерчатые туфли на деревянной подошве. А зимой, если не было валенок, на ноги надевали «стеганки» или «меховушки» (стеганый или меховой рукав) с калошами. Некоторых за хорошую работу премировали кирзовыми сапогами или грубыми ботинками.
Это было скудное существование, но оно распространялось на всех, а потому не рождало протеста. Более того, преподаватели, сотрудники, студенты жертвовали одежду и обувь на нужды фронта. Так, в конце 1943 г. университет отправил на фронт 85 полушубков, 100 телогреек, 25 пар валенок, 300 пар теплых носок, 250 пар рукавиц и варежек28.
Бедными были все, но существовала некоторая иерархичность распределения продуктов и товаров, отражавшая социальную сегрегацию советского общества. В этом отношении показательно объявление, вывешенное зимой 1941/42 г. на дверях университетской библиотеки: «Скоро центральный местком начнет распределять ромовые бабы и тапочки. Доктора приравниваются к членам-корреспондентам (1/2 пая), а жены кандидатов — к тещам докторов (1/3 пая)». Переписавший это сообщение современник вспоминал: «У объявления шла оживленная дискуссия на тему о том, сколько паев причиталось бы дочери членкора, имеющей степень кандидата и являющейся одновременно женой доктора»29.
Но и в этих условиях люди не утратили способности шутить, а научные знания помогали выжить. По инициативе академика Л. А. Орбели на Волге был организован сбор двустворчатых моллюсков, восполнявших отсутствие в рационе питания белковой пищи. В университете из них готовили супы, делали фарш. Моллюсков использовали и как лечебное питание для раненых в госпиталях. Член-корреспондент Л. А. Галин написал в честь этого шутливую оду30:

Вслед Господу начнем мы песню
о скользких моллюсках,
Тех, что питаньем служили мужам
благодарной науки...
Скажем лишь только, что из моллюсков
съедобных котлеты
Ели и ими остались довольны, и всякого
есть призываем.
В реке сарматской Казанке мы много
моллюсков ловили.
Очень больших и превкусных. Но так ли
в Москве это будет?…

Ученые старались помочь в питании и горожанам. Так, на биологической станции у платформы «774-й километр» университет выращивал малораспространенные тогда пряные растения (петрушку, укроп, сельдерей), которые стали важным дополнением к бедному витаминами рациону горожан. При деятельном участии академиков Л. А. Орбели и Б. К. Шишкина, профессоров В. И. Баранова, Н. А. Ливанова, С. В. Жданова, Ю. А. Васильева, доцентов З. И. Забусова, В. А. Попова, Т. М. Кулаева в университете устраивались показательные практикумы по приготовлению блюд из дикорастущих растений, двустворчатых моллюсков, улиток, ежей, ворон, лягушек, яиц муравьев, пчел, шершней31.
Во время войны пределы допустимого в сознании людей становились шире, и борьба за существование нередко толкала их на поступки, которые в обычной жизни были для них недопустимыми. Сохранился рассказ о доценте биофака, который украл из музея чучело редкой лисы, выпотрошил его, смазал касторкой и обменял «шанхайского барса» на продукты у какого-то заведующего продуктовой базой. Вскоре покупатель был арестован за растрату и при обыске у него обнаружили музейную лису. В другой истории фигурирует химик, который организовал в университете подпольное производство мыла. А сбывал его студент по прозвищу «Зон» (впоследствии преподаватель КГУ). Несмотря на разразившийся скандал и порицание руководства факультета, «великий комбинатор» получил поддержку товарищей. Даже секретарь комсомольской организации утверждала, что «на Зоне весь натуральный товарообмен в КГУ держится», и признавалась, что ей он выменял «Трех мушкетеров» А. Дюма на овощи: по кило картошки «за каждого мушкетера, одну кормовую свеклу за Д’Артаньяна, пучок морковки за гвардейцев кардинала и одну редьку за леди Винтер. Больше не дали»32.
С начала 1942 г. горожанам стали выделять участки земли под коллективные и индивидуальные огороды. Воспользовавшись этим, университет завел подсобное хозяйство в д. Лесные Моркваши. Кроме того, преподаватели получили огороды на берегу Казанки у Кремля. Выращивали в основном картошку, помидоры, огурцы, тыкву, кабачки, морковь, капусту, турнепс. Некоторые пытались даже изготовлять сахар из свеклы. Чтобы поднять урожайность земли, использовали голубиный помет с чердака главного здания КГУ.
В начале 1945 г. жизнь потихоньку стала налаживаться: с окон сняли светомаскировку, кое-где загорелись уличные фонари, заработал трамвай, эвакуированные учреждения вернулись домой. Весна 1945 г. была связана для всех с большими надеждами и ожиданиями. Ощущение близости Победы наполняло особым оптимизмом университетские праздники. Особенно широко и весело прошел в университете первомайский вечер 1945 г. Как свидетельствовал дежуривший по главному зданию преподаватель, в Актовый зал, где шли танцы, было «…протиснуться невозможно. В зале такая толпа, что он выглядел, как вагон трамвая в часы пик. Уму непостижимо, как тут еще танцевать ухитряются». Дежурному пришлось «прореживать» зал с помощью вызванной патрульной команды33.
Накануне Дня Победы казанцы несколько дней не выключали радиоточки. В ночь с 8 на 9 мая по радио передали сообщение о капитуляции фашистской Германии. Услышав это, весь город высыпал на ночные улицы. Военные на радостях стреляли в воздух, раненые выходили на костылях из госпиталей. На площади Свободы и у Кремля, всюду на улицах колыхалось народное море. Играли оркестры, звучали песни, люди танцевали, фронтовиков поднимали на руки и качали, женщины вручали им цветы.
В тот день студенты, преподаватели и сотрудники собрались в университете на стихийный митинг34. Потом все отправились гулять на улицу Баумана. С балконов Дома печати и Дома офицеров, как стаи белых голубей, разлетались листовки с последними информационными сводками. Из раскрытых окон кинотеатра «Электро» слышались звуки победного марша35. А в это время над площадью Свободы спускались и вновь взмывали в небо два самолета «Пе-2», рассыпая над толпой листовки «С победой, товарищи!». К восторгу казанской детворы на улицы города в полном составе вышел гастролировавший тогда в Казани цирк Дурова, «словно отделяя этим своим шествием для всех ребят военные, прошлые годы от будущих — мирных». «Я много бы дал, чтобы вернуть тот день»36, — вспоминал впоследствии писатель Василий Аксенов, бывший казанский студент.
Память университетской корпорации редко проявляет единодушие в оценке отдельных этапов, отдельных персонажей и событий университетской истории. Период Великой Отечественной войны —пожалуй, единственный, образ которого в сознании людей не замутнен, целостен и непротиворечив.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. Под крылом Казани // Казань. – 1999. – № 7/8. – С. 49.
2. Иванова Р. Г. Студенческая жизнь в годы Великой Отечественной войны. Отдел рукописей и редких книг Научной библиотеки им. Н. И. Лобачевского Казанского государственного университета (ОРРК НБЛ КГУ), ед. хр. 10078, л. 3.
3. Там же, л. 2.
4. Герасимов М. В. Так закалялось мое поколение. ОРРК НБЛ КГУ, ед. хр. 90091/2, л. 5.
5. Писарева С. Линия научной обороны. Спустя десятилетия // Казань. – 1999. - № 7/8. – С. 68; Интервью с Е. В. Соболевой (27 ноября 2003 г.). Из личного архива авторов.
6. Габбасова М. А. Незабываемое. ОРРК НБЛ КГУ, ед. хр. 10076, л. 7.
7. Дьяконов В. М. В годы Великой Отечественной // Казань. – 2001. – № 6. – С. 51.
8. Герасимов М. В. Из жизни Казанского университета в начале Великой Отечественной войны. ОРРК НБЛ КГУ, ед. хр. 10077, л. 4.
9. Богоявленский А. Ф. Воспоминания о химфаке КГУ. ОРРК НБЛ, ед. хр. 10097/1, л. 9.
10. Наумов В. Три Казани // Казань. – 1998. – № 9/10. – С. 39.
11. Лихачев Д. Незамерзающие чернила // Казань. – 1999. – № 7/8. – С. 59.
12. Иванова Р. Г. Студенческая жизнь в годы Великой Отечественной войны…, л. 9, 13.
13. Там же, л. 10.
14. Вульфсон Г. Н., Муньков Н. П. Страницы памяти // Во имя Отчизны. Казанский университет в годы Великой Отечественной войны. – Казань, 1975. – С. 52.
15. Иванова Р. Г. Студенческая жизнь в годы Великой Отечественной войны…, л. 17-18.
16. Ишмаев Ф. М. Будничные заботы военных лет. ОРРК НБЛ КГУ, ед. хр. 10101/1, л. 1; Арбузов Б. А. Из воспоминаний о Казанском университете. ОРРК НБЛ КГУ, ед. хр. 1099/1, л. 14-15.
17. Иванова Р. Г. Студенческая жизнь в годы Великой Отечественной войны…, л. 3.
18. Тефанова Т. А. А путь и далек, и долог. ОРРК НБЛ КГУ, ед. хр. 10095, л. 7.
19. Иванова Р. Г. Студенческая жизнь в годы Великой Отечественной войны…, л. 14, 21.
20. Недорезов В. А. Старое житье // Татарстан. – 1993. – № 7. – С. 50.
21. Тефанова Т. А. А путь и далек, и долог…, л. 15.
22. Завойская Н. Родительский дом // Казань. – 1999. – № 7/8. – С. 101.
23. Чеботарев Г. Зимы над Казанкою. Невыдуманные рассказы // Казань. – 1999. – № 7/8. – С. 64.
24. Герасимов М. В. Так закалялось мое поколение. ОРРК НБЛ КГУ, неописанная рукопись, с. 2-3; Иванова Р. Г. Те памятные 40-ые годы. ОРРК НБЛ КГУ, неописанная рукопись, с. 11.
25. Иванова Р. Г. Студенческая жизнь в годы Великой Отечественной войны…, л. 11-12.
26. Наумов В. Три Казани... – С. 42.
27. Интервью с Б. Ф. Султанбековым. 14 мая 2002 г. Из личного архива авторов.
28. Во имя отчизны. Казанский университет в годы Великой Отечественной войны. – Казань, 1975. – С. 222.
29. Из Казанского дневника // Казань. – 1999. – № 7-8. – С. 65.
30. Шехтер А. «Грелки» душевной теплоты // Казань. – 1999. – № 7/8. – С. 60-61.
31. Иванова Р. Г. Студенческая жизнь в годы Великой Отечественной войны…, л. 23-24.
32. Романов И. М. Физмат КГУ в последний военный год (воспоминания). Музей истории КГУ, ф. «Романов», л. 8, 12.
33. Ишмаев Ф. М. Будничные заботы военных лет…, л. 11-12.
34. Муньков Н. П. Вспоминая прошлое // Жить историей. – Казань, 1999. – С. 173; Иванова Р. Г. Студенческая жизнь в годы Великой Отечественной войны…, л. 24.
35. Калинин Н. Ф. Казань. – Казань, 1955. – С. 337; Носов Н. Версты любви // Казань. – 1994. – № 9/10. – С. 24-25.
36. Аксенов В. На площади и за рекой // Казанский университет. – 2002. – № 7 – май; Носов Н. Версты любви… – С. 24-25.

Светлана Малышева,
доктор исторических наук
Алла Сальникова,
доктор исторических наук