2000 3/4

К выходу сборника документов «Борис Савинков на Лубянке»

Борис Викторович Савинков - одна из наи­более противоречивых и интересных фигур на российской политической сцене начала века. За свою жизнь он успел побывать социал-демократом и эсером, террористом и критиком террора, писателем модернистского толка и фронтовым корреспондентом, военным минист­ром Временного правительства и политическим оппонентом его главы Керенского, а также не­примиримым врагом большевиков (организатором подпольного Союза Защиты Ро­дины и Свободы, «зеленого движения» и др). Массовому читателю в России Савинков больше известен как один из руководителей Боевой Ор­ганизации (БО) партии социалистов-революционеров. Этот период его жизни нашел отражение в широко доступных сегодня мемуа­рах Савинкова «Воспоминания террориста» и в не менее популярных художественных произве­дениях - повести «Конь Бледный» (1909 г.) и романе «То, чего не было» (1912 г.). Однако еще чаще его имя упоминалось в связи со знаменитой чекистской операцией «Трест», в результате которой Савинков оказался на Лу­бянке.

В скором времени выходит в свет сборник документов «Борис Савинков на Лубянке», в который вошли документы, выявленные в ар­хиве ФСБ РФ. Историки найдут в сборнике от­веты на многие вопросы, до сих пор оставав­шиеся предметом спекуляций. Прежде всего это споры об авторстве тюремных рукописей Са­винкова: являются ли они мастерской фальси­фикацией, исполненной сотрудниками контрраз­ведывательного отдела ГПУ, или Савинков все писал собственноручно; о действительной обста­новке его заключения и, главное, чем была его смерть - убийством или самоубийством. Всех интересующихся мы отсылаем к самой книге, готовящейся в настоящее время к выходу в из­дательстве РОССПЭН. Хотелось бы обратить внимание и на другую составляющую этого сборника, сугубо «человеческую»: здесь пред­ставлен богатейший комплекс тюремных писем Савинкова и адресованных ему. Часть из них имела явное политическое значение и была на­писана в жанре «открытого письма». Обращаясь к видным представителям антибольшевистской эмиграции, Савинков объяснял мотивы своего признания Советской власти и призывал после­довать собственному примеру.

Есть в сборнике и другие послания частно­го характера. Парадоксально, но они, как пра­вило, не принадлежат перу самого Савинкова (все визировалось его тюремщиками; поэтому, а также в надежде на освобождение, Савинков писал именно то, что от него ожидали). Наибо­лее искренними являются письма, адресованные Савинкову самыми разными людьми: его род­ными, почитателями его писательского таланта и просто рядовыми участниками тех движений, которые в разное время Савинков возглавлял.

Чтобы представить, о чем именно идет речь, мы выбрали три характерных письма. Одно написано человеком из «героического пе­риода» жизни Бориса Савинкова, когда он был одним из руководителей эсеровской БО. Два других - рядовыми антибольшевистского движения, которое Савинков создал и возглавил в эмиграции. В переходе Савинкова на сторону Советов они увидели пример для подражания.

Письма узнику лубянской тюрьмы производят странное впечатление. Между строк читается явное подозрение, что скоро Савинков займет  важное  место  в  советской  иерархии  и вспомнит о них, «маленьких людях», поможет им.  Такова была харизма Савинкова. Люди, знавшие его лично, ни на минуту не сомнева ись, что он продолжает играть «свою игру», контролировать ситуацию и что скоро он вновь окажется в привычной ему роли лидера движения.

Нужно признать, что среди материалов Савинкова, вошедших в сборник, не найти ни одного примера его серьезных размышлений о судьбе тех «маленьких людей», которых он вел за собой, чьими жизнями распоряжался. Он обращается либо ко всей эмиграции, либо к «генералам» эмиграции, но не к тому наивному автору письма, который в 1906 году помог ему бежать из Севастопольской тюрьмы, или к другому, почувствовавшему себя «брошенным» и преданым после признания Савинковым режима большевиков.

Конечно,  подобное равнодушие говорит о многом, но оно также заставляет задуматься о времени, когда в жертву идеям приносились жизни сотен людей, чьи судьбы и по сей день остаются в тени ярких биографий людей масштаба Б.Савинкова...

 

Из письма В.Косенко Б.Савинкову

1 октября 1924 г.

Почти 19 лет прошло со дня Вашего освобождения из Севастопольской гаупвахты и совершившегося акта на параде возле Владимирского собора, в организации которого состоял и я. Я бывший матрос Черноморского фло­та, участник восстания П.П.Шмидта и Вашего освобождения в июле 1906 года, после которого бежал за границу, где и жил до амнистии 1917 года, на что имею документ как активный участник Вашего освобождения, вы­данный Севастопольским комитетом помощи политическим амнистирован­ным в 1917 году. По сведениям из Севастополя от лиц, принимавших уча­стие в Вашем освобождении, из активных участников остался в живых один я. Двоих товарищей, Владимира и Николая, вскоре повесили в Ле­нинграде, проданных трижды проклятым Азефом, а мне удалось бежать на турецком судне в Синоп. За разводящего не имею никаких сведений. По­следний раз мы виделись в доме Сосновского на квартире т.Николая, где был и т.Владимир наутро после освобождения. Больше я Вас не видел, мы разошлись, т.к. в городе не было возможности больше жить. Из Румынии я Вам писал в Базель, но ответа не получил. Больше я о Вас не имел све­дений до 1917 года. Из партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] вышел в 1920 году, а в партию РКП не поступил, т.к. я больной и измученный че­ловек, да нет и той энергии, которая была раньше. Скитания по заграни­цам рядовым членам партии были очень тяжелы, не то, что видным чле­нам партии, которым были готовы и стол, и дом везде. [...] Прошу Вас, Бо­рис Викторович, напишите мне, не забывайте тех, которые носили свои го­ловы и жертвовали собой для Вашего освобождения, т.к. Вы были нужны больше для революции, чем мы в то время. Судить Ваш поступок против Советской России не имею права, т.к. Вы уже осуждены. Если Вам нужно больше сведений о моем участии в Вашем освобождении, то я могу при­слать мои удостоверения, а также удостоверения от лиц более популярных, находящихся сейчас в Севастополе. Хотя Вам это не нужно, т.к. Вы хоро­шо меня знаете, хотя были мало вместе в 1917 году, в бытность мою в Се­вастополе, был на гауптвахте, где Вы сидели, и у Сосновского в квартире, где Вы были в последний раз с Владимиром и Николаем.

Пишите мне, если не забыли меня. Я думаю, что это не забывается ско­ро. Когда громили «Очаков», я не так боялся, как момента Вашего осво­бождения. Надеюсь, что и Вы его не забыли.

Василий Косенко

 

P.S. Посылаю также марки для ответа. Желал бы лично повидаться с Вами, но условия чисто экономического характера не позволяют мне этого.

 

Из письма И.Паничева Б.Савинкову

6 октября 1924 г.

Борис Викторович!

Из газет я узнал, что Вы находитесь в России. Вас судили и оправдали. Меня это известие ошеломило. Я почувствовал себя еще более беспомощ­ным и заброшенным. Правда, Ваше пребывание за границей нисколько не улучшало моего положения, но морально тогда я чувствовал себя иначе. Ведь мы маленькие, не заметные ни для кого люди, шли за Вами, за Ва­шей идеей, не считаясь ни с какими опасностями и последствиями. Вы, конечно, этого не знали, но это было так. Ваше влияние лично на меня ос­тавалось до последнего времени. И вдруг Вас не стало. Вы бросили нас. Я не хочу этим обвинить или упрекнуть Вас, Вы в обстановке разбираетесь лучше, но хочу только спросить: что же теперь делать нам?

Когда Вы были за границей, нам казалось, что Вы что-то предвидите, на что-то надеетесь, вместе с Вами у нас была Ваша идея, Ваша любовь к Ро­дине, в них мы находили для себя опору. А теперь этого не стало. Так что же нам теперь делать? Как нам выбраться из этого тупика? С Вами Советская] власть считалась, разговаривала, а мы этого не можем сделать, мы маленькие, нас не видят. [...]

Вы в России. Значит так надо. Но что же делать нам? Как мы можем вернуться к себе на Родину? Да и вернемся ли мы когда? [...]

Вы знаете, как тяжело было жить в Польше. В поисках лучшего я с партией рабочих поехал во Францию, где попал в Омекур на металлургиче­ский завод. И Ваша идея тоже переехала с нами, она стала постоянно на­шей, и Вы были наш. И вдруг бросили нас, Вы в России. У нас не стало Вас и не стало нравственной опоры. Что же нам теперь делать? Как вы­браться из Франции на Родину, и что для этого нужно предпринимать? Разве я не хотел бы быть полезным своим братьям крестьянам и отцом своих детей? И во Франции лопата, кирка и тачка нисколько не легче польских метров в лесу. Дайте совет. Борис Викторович, ответьте по адре­су: Panitcheff Jean, Hotel des ouvriers Hommcourt, Meutch et Moselle, France.

С совершенным почтением И.Паничев

 

Из письма В.Клементьева Б.Савинкову

6 ноября 1924 г. Дорогой Борис Викторович!

Искренне благодарю Вас за то доверие, которое Вы оказали мне Вашим письмом. Должен сказать, что Ваш переход не был для меня неожиданно­стью - ведь я помню смысл той фразы Линкольна о служении народу, ко­торая была Вашим лозунгом. Но все же вначале я этому не поверил, и вот почему: Вы никому о Ваших намерениях не сказали, даже не намекнули. Но очень скоро я имел данные, правда, словесные, что если бы Вы выска­зали хотя бы малейшие сомнения, то Вам бы в Россию не попасть.

Надо сказать, что Ваш мужественный поступок заставил шевелить моз­гами и Ваших врагов, и Ваших друзей. Те, кто раньше играл в демократа, теперь постепенно яснее выявляет себя. Думаю, что недалеко уже то вре­мя, когда бранная в 1917 году фраза «кто не с нами, тот против нас» ста­нет так же ценна широким кругам эмиграции, как теперь ценна мне.

Я на собственном опыте убедился, что никаких мостов между буржуази­ей с одной стороны и народом, будь то рабочий или крестьянин, или ин­теллигент, нет и быть не может. Еще отмечу, что во всех эмигрантских де­батах главным аргументом против Вашего призыва служит то, что Вы в тюрьме. «Если такому революционеру, как Савинков, не простили, то нам и подавно не простят». И начинаются рассказы о таких ужасах, которые им сорока на хвосте принесла, я же их в Бутырке не видел. [...]

О своем положении я должен сказать, что нахожусь теперь под стек­лянным колпаком, а в отношении верхов [...] в положении изоляции. Меня считают «савинковцем Савинкова». Да я этого особенно и не скрывал. А когда я тут 5 дней не приходил в контору, все решили, что я уже уехал в Россию.

А с возвращением в Россию вопрос у меня стоит плохо - совсем не ве­рят. [...]

Вот я теперь и решил: не верят, ну и не надо, оружие складываю и ос­таюсь здесь, а там видно будет.

Во всяком случае, для меня ясно то, что как Французская революция сделала мир буржуазным, так Русская революция сделает мир народным -даст то братство народов, которое не дала Фран[цузская] револ[юция], равно как и даст равенство третьему классу. Жаль, что это сознание пришло не сразу, а путем борьбы и страданий.

Вот еще что! В одном из сентябрьских номеров «За свободу» было по­мещено «Из письма Бурцева» о Вас, там было много пропущено. Между прочим, и то, что Бурцев пишет о том, что к нему поступил ряд писем с предложением «Вам не помогать» и не писать о том, что Вы Советскую власть признали искренне, а наоборот. И, таким образом, Вам не поверят, и Вас убьют. Бурцев этим приемом был возмущен, но газета все это про­пустила.

Ну вот, дорогой Борис Викторович, пока и все. Крепко жму Вашу руку. Если можно сесть в тюрьму за Вас, готов в любую минуту.

Любящий, уважающий и преданный Вам по-прежнему В.Клементьев

 

Публикацию подготовили доктор

исторических наук

Алексей Литвин и

кандидат исторических наук

Марина Могильнер