2005 1

«Кусочек пролетарской демократии» (из истории селькоровского движения в Татарии)

В 1920-е гг. в деревне происходили огромные и сложные перемены: крестьянство активно вовлекалось в советскую социально-экономическую, общественно-политическую и культурную жизнь, а в его быте и сознании тесно переплетались элементы старого и нового. Целая совокупность человеческих и общественных отношений нашла отражение в сохранившихся и дошедших до наших дней источниках — газетных и статистических материалах, архивных документах. Важное место в общем комплексе источников по истории крестьянства занимает периодическая печать, прежде всего, крестьянская газета.
В начале декабря 1924 г. оргбюро ЦК РКП(б) приняло постановление «О типе рабочих и крестьянских газет». В соответствии с ним крестьянские газеты должны были наряду с освещением вопросов деревенской жизни и сельского хозяйства знакомить деревню с международным и внутренним положением СССР, деятельностью партии, культурным и хозяйственным развитием, а также уделять место состоянию местной промышленности и жизни рабочих1.
С апреля 1924 г. в Татарии начала выходить газета «Новая деревня» — орган ВКП(б) и Наркомата земледелия ТАССР. В первом же номере редакция заявила, что газета будет стремиться оправдать свое название и стать голосом всего лучшего, передового, что живет в деревне. «Новая деревня» должна была утолять информационный голод деревни, запросы крестьянской массы.
Популярность газет, а стало быть, и рост их тиражей, зависели от того, насколько активно они распространялись в массах, от широких и постоянных контактов с читательской аудиторией. По мнению ЦК партии, связь с массами должна была измеряться «десятками и сотнями ежедневных писем в редакцию, объездом и посещением сотрудниками редакции всех сел, деревень, заводов, мастерских и учреждений своего района и, наконец, наличием действующей сети корреспондентов». При организации этой сети следовало использовать все существующие в данном районе организации, партлитколлегии, завкомы, советы, сельские комитеты, клубы, школы и т. д.2
Татарский обком ВКП(б) рекомендовал в качестве селькоров в деревне использовать секретарей волостных ячеек, волисполкомов, членов комсомола и учителей. При подборе корреспондентов из комсомола и учителей необходимо было заручиться соответствующими рекомендациями местных руководящих органов РКСМ и фракций союза работников просвещения, дабы избрать наиболее достойных3.
Впоследствии I-ое и II-ое Всесоюзные совещания рабселькоров высказались за принцип полной добровольности, а не выборности корреспондентов, а также за практику создания бюро рабселькоров при редакциях газет. Однако отголоски прежней практики имели место, о чем можно судить по письмам крестьян, в которых встречались сообщения о попытках назначения корреспондентов, а также о стремлении партийно-советских органов поставить их деятельность под свой контроль.
Организационное оформление селькоровского движения в Татарии пришлось на 1924-1925 гг. В ноябре 1924 г. при редакциях газет «Новая деревня» и «Крестьян газеты» было созвано совещание, которое утвердило план работы временного центра по селькоровскому движению. В плане было намечено провести учет имевшихся селькоров, изучить их положение на местах, развернуть агитацию за увеличение их числа и оказание им необходимой помощи; организовать кантонные и волостные совещания селькоров и т. д.
В марте-апреле 1925 г. редакция «Красной Татарии» провела совещания с работниками сельсоветов, волисполкомов и с группой партийных работников. На них были оглашены наиболее характерные для деревни письма (ежемесячно их поступало до двух тысяч). Вот некоторые мнения участников встреч: «Нет беды и в том, если не сам крестьянин пишет, а кто-либо за него — нам важен не автор или вдохновитель письма, а разоблачение преступного факта, и именно в целях оздоровления деревни», «Линия партии в направлении поддержки и защиты селькоров правильна. Крестьянство широко пользуется этим правом защиты. Но это право также используют и шкурники, заделывающиеся в сельские корреспонденты, чтобы свести с кем-либо счеты и, вообще, позлословить по адресу коммунистов в деревне. Поэтому-то оказывать доверие всем письмам в газету нельзя»4. Общая позиция заключалась в том, что обществу нужны крестьянские письма и содержащаяся в них критика.
Активную работу по разъяснению функций селькоров и задач, стоящих перед ними, развернула редакция газеты «Новая деревня» в преддверии I-го Всетатарского съезда рабселькоров. Селькору отводилась роль одного из главнейших проводников политики «смычки» города и деревни. Селькор был «лучом света», который освещал все лучшие достижения, «советским глазом», проникающим в самые далекие и темные уголки деревни, «деревенским борцом за правду», которого ненавидели «кулаки и бездельники, пьяницы и взяточники»5.
Газета призывала каждого партийца и комсомольца видеть в селькоре лучшего друга, поддерживать его всеми силами и своим авторитетом (заметим, что объектом критики селькоров чаще всего становились сами работники партийных, советских и комсомольских органов). Редакция подчеркивала, что селькор никем выбираться и утверждаться не должен, иначе он не сможет не зависеть от того, кто его избрал.
I-ый съезд рабкоров и селькоров Татарии открылся в Казани 25 мая 1925 г. в Коммунистическом клубе. Свое приветствие ему направили газета «Правда» и журнал «Рабоче-крестьянский корреспондент». На съезде присутствовало 477 делегатов, из них рабкоров с решающим голосом — 225, селькоров — 177. Беспартийные корреспонденты составляли более половины — 277 человек; женщины — 63; по национальному составу: татары — 238, русские — 213 человек. Преобладала молодежь в возрасте до 30 лет — 376 человек. Начальное образование имели 267 делегатов, среднее и высшее — 59, остальные — «домашнее» образование6.
На съезде были заслушаны доклады о международном положении (редактор газеты «Красная Татария» Г. Цыпин), о революционной законности в деревне (прокурор Г. Богаутдинов), о задачах партии в деревне (секретарь обкома ВКП(б) И. Морозов), об общественной роли рабкоров и селькоров (редактор «Новой деревни» А. Меромский), о стенных газетах и их задачах (заведующий подотделом печати обкома партии Гумеров). Обсуждение докладов завершалось принятием резолюции.
На съезде выступили также гости из Москвы — Н. И. Бухарин и Я. Э. Рудзутак. Ораторы отметили большое значение рабселькоровского движения, рассматривая его как «кусочек пролетарской демократии, которая все более и более будет захватывать широкие круги народа». Наибольшую ценность, по их мнению, представляют те корреспонденты, кто своими письмами действительно выражают крик жизни, а не те, кто являют собой новых чиновников при газетах. Выступления гостей были встречены громкой овацией7.
Как отмечалось в отчете подотдела печати агитпропотдела обкома ВКП(б), съезд в целом прошел «очень оживленно, деловито и торжественно». Весьма разнообразной была и культурная программа форума: рабселькоры имели возможность посещать театры, цирк, музеи, учебные заведения Казани. Постоянно их обслуживал Дом крестьянина. Делегаты разъехались «с торжественным обещанием проводить заветы Ленина и политику партии». Рабселькорам были вручены книги и брошюры, которые могли быть им полезны в работе: «Что должна делать партия в деревне», «Как построена РКП(б)» (автор Л. Каганович), «Краткая история партии» (автор Г. Зиновьев), «Биография Ленина», «Что такое комсомол», «Земельные споры» и др.8
С изменением политики большевиков в деревне, редакции газет «Красная Татария» и «Новая деревня» коренным образом перестроили свою работу. Изменился внешний вид газет, появились специальные рубрики: «Деревня», «Крестьянские письма», «Как живет наша деревня» и др. При редакции «Новой деревни» было организовано бюро ходатайств, сотрудники которой оказали помощь сотням крестьян. Начала расти популярность газет. Если в 1924 г. тираж составлял: «Красная Татария» — 13 200 экз., «Новая деревня» — 6 333 экз.; то в 1925 г. — 16 600 и 20 330 экз. соответственно9.
Намного объемнее стала редакционная почта. Если в январе 1925 г. за весь месяц в редакции крестьянских газет пришло около 200 писем, то в июне — столько поступало практически каждый день. По данным редакции, еженедельно в газете публиковалось 30-50 писем, часть, в зависимости от содержания, направлялась в наркоматы, кантисполкомы и другие инстанции для расследования (с сообщением об этом автору письма). По остальным (в основном бытового характера) ответы готовили сами сотрудники редакции, ежедневно 40-50 писем отправлялось адресатам. Как отмечала редакция газеты «Новая деревня», отчитываясь перед своими читателями, «корзины, в которую бы бросались крестьянские письма, у нас не существует»10.
«Только при Советской власти крестьянин может писать обо всем, что он думает», — подчеркивал крестьянин В. Х. из Свияжского кантона. Это «обо всем» крестьянами чаще всего понималось как «критическое», «разоблачительное». Рассматриваемый период вообще характерен преобладанием материалов критического содержания. В стремлении сообщить о негативных явлениях (зачастую по непроверенным фактам) крестьяне нередко проходили мимо позитивного. На этот факт редакция «Новой деревни» неоднократно обращала внимание своих корреспондентов.
Деревня из писем крестьян предстает весьма неоднородной, со множеством проблем. Одни корреспонденты с гордостью сообщали, как много им дала Советская власть — школы, больницы, избы-читальни, сельскохозяйственные кружки, радио, кино-передвижку. Другие с недоумением и горечью писали, что на десятом году Октября у них нет ни того, ни другого, зато есть расцвет пьянства и хулиганства.
Письма показывают неоднозначное отношение крестьян к партии, комсомолу, пионерии. Судя по всему, оно складывалось под впечатлением от деятельности конкретных представителей этих организаций.
Многие крестьяне плохо представляли суть советской избирательной системы, содержание работы органов власти на местах. Однако они четко фиксировали возникающие коллизии. Недоумение встречала, например, такая практика, когда в председатели сельсовета человек выбирался не по деловым качествам, а тот, «у кого в семье есть еще работники, хотя он в делах ничего не понимает». Впрочем, корреспондент тут же давал и объяснение: «Есть одинокие и хорошие работники, а избрать их собрание не избирает. Считает как бы подрывом его хозяйства»11. Или такое сообщение: «У нас председателя приходится ежегодно выбирать насильно. Никто не хочет быть председателем сельсовета… дошли до того, что поочередно каждого хотят заставить председательствовать. На сельсоветскую обязанность смотрят как на старую царскую военную службу, куда поневоле шли мы»12. Кулак был скорее объектом личной, чем социальной неприязни.
Много сообщений о бюрократизме, а также о распространении хулиганства. Крестьяне в своих письмах высказывались за беспощадную борьбу с этими явлениями, вплоть до выселения хулиганов за пределы республики.
Сравнительно немного корреспонденций о религии, об антирелигиозной пропаганде. Эта тема проявлялась либо в сообщениях об отдаче церквей под школы или избы-читальни, либо о пьянстве церковнослужителей.
Интересны сообщения о том, как в деревню проникали новые обычаи, обряды. Из писем можно узнать, что свадьбы отмечали с пением «Интернационала», спектаклями, докладами о новом быте, чтением законов для вступающих в брак, приветствиями от волисполкома, профсоюза, Красной армии, партии.
Большинство писем носило констатирующий характер. И лишь немногие содержали интересные мысли и предложения авторов по тем или иным вопросам. Они касались, например, налоговой политики в связи с проводившимся районированием республики и укрупнением волостей, деятельности селькоровских кружков и взаимоотношений их с партийными ячейками, мер по улучшению работы сельсоветов, агрономических мероприятий.
Из среды селькоровского движения вышло много талантливых писателей и поэтов, которые на страницах крестьянской печати получили «путевку в жизнь». Отметим, что в «Новой деревне» существовали рубрики «Крестьянские стихи», «Творчество рабочих и крестьян», «Литературная страница». Движение способствовало культурному развитию деревни, распространению грамотности, знаний. Вместе с тем определенная часть корреспондентов использовала свое положение для сведения личных счетов. Так, по данным прокуратуры республики, из 1 098 заметок, принятых к расследованию за период с октября 1925 по апрель 1927 г., подтвердились 703 заметки (64 %), остальные оказались ложными13.
Редакция не раз призывала корреспондентов быть более внимательными к сообщаемым фактам, воздерживаться от огульной критики, проникать в суть событий, ставить на обсуждение действительные проблемы, предлагать свои решения, делать выводы, делиться положительным опытом. В одном из номеров сообщалось об авторе, приславшем одновременно 17 заметок, каждая из которых не поднялась выше уровня сплетен.
Данные архивов и периодической печати свидетельствуют о том, что большую часть селькоров составляли крестьяне, а также работники низов советского аппарата, кооперации; учителя, «избачи». В основном это была молодежь до 30 лет. Анализ писем селькоров дает представление об их географическом расселении и тематике корреспонденций, но практически не позволяет установить подлинные имена, так как большинство подписывалось инициалами или псевдонимами.
Что касается псевдонимов, то они самые разнообразные, хотя и видно стремление многих авторов подчеркнуть, что дело селькора — все видеть, все слышать и писать правду, какой бы нелицеприятной она ни была. Об этом говорят такие подписи, как «Око», «Заноза», «Глазок», «Крапива», «Зоркая», «Искра», «Ухо», «Жало». Часть псевдонимов имела «сельскохозяйственную» направленность» — «Крестьянин», «Деревенский», «Серп», «Пахарь», «Сельчанин» и т. п. Весьма распространенными были нейтральные подписи: «Наблюдатель», «Посторонний», «Проезжий», «Знающий», «Местный», «Односельчанин». Часто встречается просто — «Селькор». Многие подписывались фамилиями (иногда производными от географических названий: Казыльский (с. Крещеные Казыли), Анненский (с. Анненково), Макуловец (Макуловская волость) или инициалами. Встречались и подлинные фамилии, с некоторыми корреспондентами редакция знакомила своих читателей, ставя их в пример, помещая их фотографии и краткие биографические данные.
Корреспондент имел право, юридически закрепленное в 1924-1926 гг. рядом директивных указаний Наркомата юстиции и Верховного суда РСФСР, не раскрывать свое имя. Власть оберегала селькоров, установив уголовную ответственность за их убийство, угрозу убийства, клевету на селькоров, за просмотр и изъятие корреспонденций, их сокрытие и уничтожение. Разглашение должностными лицами имен рабселькоров, а равно и содержания заметок, передаваемых ими для расследования, являлись уголовно-наказуемыми преступлениями14.
Вместе с тем предусматривалась ответственность и корреспондентов за распространение клеветнических слухов, заведомо ложных показаний. В таких случаях накладывался штраф или назначались принудительные работы.
Правда, Наркомат юстиции вскоре вынужден был констатировать, что, несмотря на ряд директив об особо осторожном подходе к вопросу об уголовном преследовании рабселькоров, нередки случаи необоснованного привлечения их по обвинению в клевете в печати. Иначе говоря, корреспонденты находились между двух огней.
Отношение общества к селькорам было неоднозначным, как весьма неоднородным было само движение и мотивы, которыми руководствовались корреспонденты. История селькоровского движения была недолгой: уже в конце 1920-х гг. оно было свернуто, и все письма «из народа» начали подвергаться жесткой цензуре.

ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Решения партии о печати. – М., 1941. – С. 75.
2. О программе местной печати. Циркуляр ЦК РКП(б) губкомам и укомам РКП(б) от 04.04.1921 г. // Решения партии о печати… – С. 24-25.
3. ЦГА ИПД РТ, ф. 15, оп. 1, д. 1052, л. 9.
4. Красная Татария. – 1925. – 26 апреля.
5. Новая деревня. – 1925. – 1 марта.
6. ЦГА ИПД РТ, ф. 15, оп. 1, д. 1274, л. 283.
7. Красная Татария. – 1925. – 30 мая.
8. ЦГА ИПД РТ, ф. 15, оп. 1, д. 1274, л. 285.
9. Печать, радиовещание и телевидение Татарии. 1917-1980. Сборник документов и материалов. – Казань, 1981. – С. 75.
10. Новая деревня. – 1925. – 25 июня.
11. Там же. – 1926. – 16 декабря.
12. Там же. – 10 января.
13. Новая деревня. – 1927. – 9 мая.
14. Основные директивы и законодательство о печати к 15-летию ОГИЗА. 1919-1934. / Сост. Л. Г. Фогелевич. – М., 1934. – С. 203.

Римма Садыкова,
кандидат исторических наук