2003 1/2

Из путешествия А.Гумбольдта по России и его пребывание в Поволжье в 1829 г.I

I.

«Пребывание барона Гумбольдта в России есть важная эпоха в воспоминаниях нашего просвещения».

Антоний Погорельский-Перовский

«Гумбольдт со спокойствием и благоговением стремился объяснять иероглифы, начертанные перстом Божием с равно удивительною красотою в течении звезд, и на крылышках летающих обитателей воздуха, в очертании скал, прототипов первого мира, и в нежной чашечке цветов, — но еще прекраснее, значительнее, таинственнее на живом лице человека».

Из приветственной Гумбольдту речи доктора Маркуса в Москве 15 мая 1829 г.

 Барон Александр фон Гумбольдт1, «Аристотель девятнадцатого века», в 1829 г. совершил путешествие по России и посетил проездом наше Поволжье.

Экспедиции в Россию предшествовало знаменитое путешествие Гумбольдта в Южную Америку2. Через несколько лет после возвращения из Америки Гумбольдт составил план отправиться в Среднюю Азию и Тибет. Навстречу его желанию шло предложение русского правительства в 1811 г. — сопровождать русскую экспедицию в Тибет, которая предполагалась в начале 1812 г. В ноябре 1811 г. А. Гумбольдт поехал из Парижа в Вену прощаться со своим братом Вильгельмом; но военные события помешали отправлению экспедиции. Однако Гумбольдт не терял из виду своей цели — путешествия в Азию. В 1818 г. в Аахене он сумел в пользу своего плана заинтересовать прусского короля, и тот ассигновал ему на все продолжение поездки по 12 000 талеров в год. Но и на этот раз путешествие Гумбольдта, неизвестно почему, не осуществилось. В таком положении оставалась его идея до 1827 г., когда император всероссийский Николай I3 предложил ему ехать на казенный счет по его государству исключительно в целях научных и, насколько возможно, для содействия промышленности России. На это Гумбольдт согласился и стал готовиться в дорогу4.

В истории этого путешествия играет весьма важную роль вельможа Николая I, его министр финансов, немец Е. Ф. Канкрин. Еще ранее он вел переписку с Александром Гумбольдтом по вопросу, годится ли платина, как металл, для монеты. В одном из своих писем5 Канкрин предложил Гумбольдту путешествовать по России, назначая конечными пунктами Урал и Арарат. От 26 февраля 1828 г. Гумбольдт сообщил своему корреспонденту, что с дозволения короля прусского он готов с весны 1829 г. совершить такое путешествие по России в два года: в первое лето он посетит Уральские горы и проедет в Тобольск, но не надг ется добраться до Арарата, а в следующее лето поедет на Арарат и далее — в Персию.

Приготовления Гумбольдта потребовали почти два года6. Особенно заботился Гумбольдт о том, чтобы найти себе для путешествия достойных спутников, какого для американского своего путешествия имел он в лице Бонплана (Bonpland). Его выбор пал на знаменитых берлинских ученых, Христиана Готтфрида Эренберга и Густава Розе7.

Трое путешественников разделили области своей работы. Розе возложил на себя ведение и позднейшую редакцию дневника, что составило цитируемую ниже его книгу, а также производство химико-минералогических анализов; Эренберг — ботанические и геологические работы; Гумбольдт — наблюдения над земным магнетизмом, астрономическую географию и составление общего описания северо-западной Азии в геогностическом и физическом отношениях8.

Экспедиция выехала из Берлина 12 апреля (по новому стилю) 1829 г. в 11 часов вечера на двух повозках, заключавших в себе богатое собрание астрономических и физических инструментов, книг, естественно-научных коллекций и приспособлений для химических анализов. Утром 15 апреля доехали до Кенигсберга, где Гумбольдт посетил знаменитого астронома Бесселя. 18-го выехали из Кенигсберга. Дальнейшая поездка была задержана ледоходом и разлитием рек; но 10 (22) апреля до заката солнца путники прибыли в Россию, в пограничный город Поланген, где их уже ожидали: министр Канкрин приказал доставлять экспедиции возможность ехать безостановочно. Через два дня вечером путники прибыли в Митаву. (12) 24-го апреля они благополучно перебрались через разлившуюся Аа и через Двину, на которой был ледоход. Того же дня экспедиция проехала, не останавливаясь, Ригу и 15 (27) апреля рано утром была уже в Дерпте.

Путевые задержки не позволили оставаться здесь долго, и уже на следующий день утром Гумбольдт выехал из Дерпта, где его встретили гостеприимно: ректор университета Эверс давал в честь участников экспедиции обед. Наконец, 1 мая (по старому стилю — 19 апреля) в 2 часа дня экспедиция достигла Петербурга и остановилась на Гагаринской улице, в доме прусского посланника, генерал-лейтенанта фон Шелера (Schöler), который приветствовал Гумбольдта, как старого друга9.

В Петербурге Гумбольдт встречен был благоволением государя10, пожаловавшего ему вскоре орден Св. Анны I степени, вниманием всей царской фамилии, всевозможными ласками и уважением вельмож и сановников; Гумбольдт на все это отвечал речью в чрезвычайном собрании Академии наук, устроенном в его честь11.

В то же время Гумбольдт осматривал достопримечательности Петербурга и производил астрономические, магнетические и барометрические наблюдения.

Граф Канкрин, вступив с ним в личные дружественные отношения, излагал ему свои проекты об улучшении уральской горной промышленности посредством поселения там свободных рабочих, землевладельцев-собственников. Но эта благородная мечта Егора Францевича не могла осуществиться в «жестокий век» (по выражению Пушкина).

По совету Канкрина, Гумбольдт составил маршрут своего путешествия. Предполагал он, доехавши до Екатеринбурга, посетить Богословские заводы, оттуда назад через Екатеринбург же ехать до Тобольска. Отсюда через Омск до Семипалатинской крепости и, если можно, до Бухтарминской, затем через Омск выехать на Оренбургскую линию, и, добравшись до Троицка, осмотреть Златоустовские и Кыштымские заводы. Обратный путь с линии на Оренбург, Самару, Симбирск, Москву и Петербург. Быстрота переездов и хорошая погода изменили маршрут: из Тобольска Гумбольдт проехал на Колыванские заводы и даже со стороны Омской области в пределы Китая, а из Оренбурга — через Уральск и Саратов, Сарепту побывал в Астрахани, потом через землю войска Донского, Воронеж, Тулу и Москву вернулся в Петербург12.

II.

Во время своего пребывания в Петербурге Гумбольдт широко пользовался щедростью и милостью императора Николая Павловича. Еще в Берлине Гумбольдт получил перевод на 1 200 червонцев; в Петербурге ему дали еще 20 000 рублей, из которых наш ученый потом возвратил 7 000 рублей. Повсюду были вперед заготовлены экипажи, лошади, квартиры. В качестве переводчика к экспедиции был присоединен чиновник Горного департамента, обер-гюттенфервальтер Меншенин, отлично владевший немецким и французским языками. В опасных местах на азиатской границе путешественников охранял конвой. Местные власти, конечно, предупреждались заранее. Одним словом, это путешествие напоминало скорее поездку принца крови и ничуть не походило на путешествие по Южной Америке, когда Гумбольдт с Бонпланом плыли на индийском челноке по Ориноко, или босиком и промокшие до нитки пробирались по горным тропинкам в Андах13. Впрочем, эта предупредительность подчас даже стесняла: «К сожалению, — пишет Гумбольдт, — почти ни на минуту не остаешься один: нельзя сделать шагу, чтобы не подхватили под руки, как больного».

Путешественники могли осматривать все, что только их интересовало, и осмотренное они имели право заносить в свой дневник. Одного лишь они, отнюдь, не должны были касаться в предполагаемом к опубликованию своем печатном описании путешествия: неприкосновенным должно было оставаться крепостное право. В заграничную печать о тяжком положении русских крепостных не должно было проникнуть ни слова.

Это строгое запрещение не было для А. Гумбольдта безразличным: ибо он был не только великий ученый-естествовед, но и великий человеколюбец-филантроп. Нравственное чувство его было поражено невольничеством еще в бытность его в Бразилии. «При отъезде из Америки, — пишет он, — я проникнут таким же отвращением к рабству, с каким я оставил Европу». Он желал отмены рабства законодательным путем и отвергал, как пустые фразы, уверения, якобы освобождение следует предоставить времени и влиянию цивилизации. Жестокость невольничества напрасно маскируют, полагал Гумбольдт, нежными именами: такие уловки только оскорбляют благородные свойства души и мысли, заставляя их защищать учреждения, возмущающие чувства человека. Отдельные улучшения быта рабов не достигают цели: для успеха нужна общая мера. «Существование рабства в стране, — заключает великий человек, — есть постоянное обвинение против культурности ее, соединенное с постоянною угрозою уничтожить цивилизацию в этой стране, если пробьет час мести...»

Таковы были его убеждения. Нелегко было благородному старцу ехать по России, где положение крепостных было ничем не лучше положения бразильских негров-рабов. Что приходилось ему чувствовать, знакомясь с бытом горемык, горнозаводских крестьян на Урале!

Положение крепостных мастеровых не ускользнуло от наблюдательности А. Гумбольдта, хотя он только вскользь коснулся этого вопроса в своих письмах к Канкрину. Для добычи 150 тысяч пудов железа, говорил он по поводу какого-то завода, в течение года, ни в Англии, ни в Германии не нуждаются в нескольких тысячах работников! Впрочем, и полстолетия не будет, по его мнению, достаточно, чтобы искоренить те вредные последствия, которые проистекают от ненормального положения рабочего заводского крепостного класса. Кстати сказать, Гумбольдт приходил еще в ужас от беспощадного истребления лесов на Урале и пророчил, как следствие обезлесения — полную гибель железного производства в России.

Почти три недели экспедиция Гумбольдта пробыла в Петербурге, и только 8(20) мая отправилась в дальнейшую дорогу. Проводить путников приехал управляющий Департаментом горных и соляных дел. В 9 часов утра, напутствуемые искренними пожеланиями успеха, Гумбольдт и его товарищи выехали по московской дороге в экипажах, нарочно для них заказанных по приказанию Е. Ф. Канкрина. В ночь на 9 мая экспедиция прибыла на Валдай и осмотрела тамошние горы, причем измерили высочайшую их точку, близ Зимогорья — Попову гору (около 800 футов над поверхностью моря). 12 мая уже прибыли в Москву14. Здесь Гумбольдт намеревался пробыть как можно меньше времени. Но в Москве его ожидали два друга юности, профессоры университета15, знаменитые Лодер (анатом) и Фишер (естественник). Перед их просьбами остаться Гумбольдт не мог устоять.

Пребывание Гумбольдта в Москве весьма любопытно и дает нам аналогии для суждения о его пребывании в Казани. Мы можем ознакомиться с московским его пребыванием по анонимной статье «Нечто о пребывании А. Гумбольдта в Москве», напечатанной в журнале «Галатея»16. В продолжение двух дней он осматривал с особенным вниманием кабинеты и главные учебные заведения, «и отозвался, что по внешнему устройству они принадлежат к первым (sic) в Европе». 14 мая университет поднес ему в Большом зале диплом на звание почетного члена. 15-го «московские друзья просвещения» давали по подписке великолепный обед в зале Благородного собрания. «Некоторые злонамеренные люди разглашали прежде, что наши вельможи не примут участие в этом празднике, как деле, для них неприличном; напротив, там явились многие из них, повинуясь благородному влечению и вовсе забывая о том, что Гумбольдт — барон и действительный тайный советник. Русские вельможи лучше еще других в Европе знают, что... Гумбольдты наперечет в истории, ... что люди не перестанут с благоговением произносить имена, подобные Гумбольдтову, тогда как многие генеалогические деревья давно засохнут»17.

В 3-м часу избранные депутаты отправились с приглашением к гостю, который и приехал в их сопровождении. Знаменитый старец, анатом Лодер встретил его в Большой зале французской речью. Гумбольдт с признательностью принял приветствие и сказал, что всего приятнее ему слышать такие лестные отзывы Собрания из уст своего друга и даже наставника. После ему были представлены некоторые из присутствовавших, с которыми он говорил очень приветливо. Вообще, «он говорит скоро, свободно, изящно, и везде виден собственный образ суждения (примечательны его отзывы о докторе Франции18 и "Истории" Карамзина). Он больше среднего роста; полон, но не плотен; имеет волосы совершено седые, глаза малые, но быстрые, с уст его не сходит никогда улыбка; он обладает всеми приятными приемами светского человека»19. «В 4-м часу распорядители пригласили Собрание к столу, за которым филантроп с удовольствием видел людей всех почти званий... соединенных одним чувством — чувством почтения к великому человеку». Гумбольдт сидел против Лодера, между князем Юсуповым и генералом Писаревым, попечителем московского университета. Об обеде говорить нечего: Москва умеет угощать. Перед окончанием г. Маркус говорил речь на немецком языке. В кратких словах он исчислил заслуги Гумбольдта20. Лодер предлагал тосты, из коих третий был за здравие знаменитого путешественника. Со всех сторон раздалось восклицание «vivat Humboldt, vivat!» Тогда же поднесены ему были латинские стихи, сочиненные господином Клином. Гумбольдт благодарил собрание краткой речью и предложил тост за здравие всех присутствовавших. После обеда он пробыл более часа и раскланялся с Собранием. На другой день он разослал визитные карточки ко всем особам, составлявшим Собрание21.

Кроме университета, Гумбольдт посещал Медико-хирургическую академию, рисовальную школу, коей устройством остался очень доволен, Оружейную палату, театр и имел беседы со многими учеными. От Д. М. Перевощикова получил он известие о московской температуре. С Каразиным говорил он очень много о метеорологии и одобрил совершенно его план 1810г. делать метеорологические наблюдения по всей России. Сверх того беседовал он с г.г. Писаревым, Чеботаревым, Фишером, Лодером, Янишем и пр.

III.

Сопровождаемый общими наилучшими пожеланиями, 16 мая Гумбольдт отправился в свой далекий путь22.

Из Москвы поехали через Богородск, Владимир, Муром (где магнитная стрелка не имеет склонения) на Нижний-Новгород, куда прибыли 19 (31) мая. Здесь экспедиция встретилась с графом Полье (Polier), который ехал тоже на Урал в имение своей жены, урожденной княгини Шаховской (ей принадлежали Верхне-Мулинские заводы). Он был знаком с Гумбольдтом по Парижу и виделся с ним в Петербурге, откуда он выехал ранее экспедиции. С ним ехала целая компания немцев: Dr. Goethe (Гете), некие Меринг (Mehring) и Шмидт, которого, как водится, выписал Полье из-за границы, из Веймара, чтобы поставить его управителем над русскими крепостными в женином имении. Любопытно, что Полье вместе с Шмидтом удалось констатировать для науки существование алмазов на Урале23, что предсказывал еще в 1826 г. Эренберг, основываясь на сходстве уральских наносных почв с бразильскими.

«Невдалеке от Нижнего, — пишет Розе24, — увидели мы Волгу; теперь, весною, при высокой воде она представляла чрезвычайно величественное зрелище». Нижний показался путешественникам большим городом. Церкви, дома и сады образовывали пеструю картину. С городских стен путники любовались далеким видом на низкие, левые берега обеих рек. Отсюда же глядели они на новый ярмарочный город, стоивший 11 миллионов рублей; он оставался недоступным, ибо стоял еще под весенней водой. Старые, толстые, каменные стены Кремля напомнили иностранцам о строителе их, великом князе Василии Ивановиче; исторические воспоминания пробудились у них и при взгляде на «обелиск, на одной площади, вблизи Волги, посвященный памяти Минина и Пожарского, освободителей России от польского ига...»

Граф Полье нанял в Нижнем досчаник. Гумбольдт с путниками последовал его примеру. Сухой путь не представлял интереса, а Волгу узнать было любопытно. Поставили на другую баржу три повозки. Посредине из досок смастерили стол и две скамьи; чтобы защищаться от солнца устроили парусиный полог; на корме сложили маленькую печку. Кроме рулевого, на барже было 8 гребцов, работавших в две смены25.

Стояла прекрасная погода, и путешествие в 380 верст было в общем весьма приятно; только не было ветра, и нельзя было идти на парусах. По дороге, у села Кокшайска произвели измерение ширины Волги, оказалось: 738,7 сажен. Выехали 1 июня (по новому стилю), а 4-го июня, или по старому стилю 23 мая, в Вознесенье, уже въехали в Казанку. Ожидая дня, стали у берега. Граф Полье, прибывший ранее, встретил экспедицию26. В 8 часов утра Гумбольдт прибыл в самый город Казань и расположился в доме Благородного собрания (нынешняя Судебная палата в Петропавловском переулке)27, где за ним ухаживал любезный эконом, компатриот — немец Герберт Гедлер28. В 8 часов утра Гумбольдт сделал визиты губернатору И. Г. Жеванову29, попечителю M. H. Мусину-Пушкину и ректору университета Н. И. Лобачевскому. С 9 часов до 1 часа пополудни гости пробыли в университете, и были здесь встречены профессорами с попечителем и ректором во главе. В числе профессоров был один старый знакомец Гумбольдта, именно астроном, профессор Иван Михайлович Симонов, с которым он познакомился в Париже зимой 1823-1824 гг., когда Симонов возвращался из кругосветного путешествия, сделанного с Беллингсгаузеном.

Нужно заметить, что в Казанском университете Гумбольдта ждали давным-давно. Еще 10 мая попечитель дал строжайшее предписание ректору к немедленному исполнению30:1) изготовить диплом на звание почетного члена университета, после избрания еще не отосланный Гумбольдту и 2) приготовиться к приему его в кабинетах физическом, зоологическом, минералогическом, нумизматическом, а также в обсерватории и в библиотеке. За отсутствием профессора Эверсмана кабинеты естественных наук поручались показывать знаменитому профессору К. Ф. Фуксу, тем удобнее, что он вместе с сенатором Соймоновым уже исследовал Уральские горы и рудники, куда Гумбольдт отправлялся. «Легко может быть, — заключил попечитель, — что Гумбольдт прибудет в Казань в течение будущей недели». Таким образом, в университете к приему знаменитого путешественника успели приготовиться заблаговременно.

Университет был тогда окружен сзади Ботаническим садом31. Гости осмотрели здания, побывали в аудиториях и кабинетах. Особенно понравилась им «сенатская» т.е. актовая зала, а из собраний — принадлежавшие лично К. Ф. Фуксу зоологические и минералогические коллекции.

В час дня гости в сопровождении Мусина-Пушкина, Лобачевского и Симонова поехали осматривать город. Осмотрели сначала Кремль, где пробыли до половины 3-го. Оттуда поехали по городу, где, между прочим, привлекла на себя их внимание «совершенно японская форма Петропавловского собора»32, а потом заглянули в слободы и посетили татарскую мечеть; тут отметили опрятность помещения, «отличающую жилища татар». На все это ушло время до половины 5-го пополудни.

Покрытые густой пылью, которая, как видно, (Казань была немощеная) и тогда одолевала казанцев, Гумбольдт и его товарищи возвратились домой. В 5 часов Гумбольдт обедал у себя и с семи принимал именитых казанцев (le monde), потом сделал визит упомянутому профессору К. Ф. Фуксу33. День был закончен чаепитием у Симонова, у которого Гумбольдт пробыл с 8 до 10 часов вечера.

IV.

На другой день, 24-го мая (по старому стилю) утомленный путник спал долее обыкновенного. Он завтракал в 9 часов утра, в 10 часов уже производил с секстантом наблюдение абсолютной высоты солнца. С 10-12 часов пробыл у Симонова в обсерватории, где сравнивал барометр обсерватории со своим барометром Фортена. Время с 12 часов до половины третьего Гумбольдт посвятил коллекциям Фукса и пробыл в его кабинете. У Фукса было много уральских минералов, собранных им в поездке 1823 г., а Гумбольдт именно ехал на Урал и хотел несколько подготовиться к своим штудиям заранее. В три часа Гумбольдт с путниками поехал в Болгары.

Немецкие путешественники поехали опять вместе с графом Полье и на военном баркасе34 Wachtschiff. На другой барже были поставлены экипажи, чтобы вернуться обратно сухим путем и не терять времени на плавание против течения. Спускаясь по Казанке к Волге, любовались чудным видом Казани. Шли по Волге на веслах и на путешествие до Болгар 145 верст употребили сутки. Около полудня 25 мая (6 июня по новому стилю) добрались до Болгар.

На берегу экскурсантов ждали мужики из деревни Болгары с заготовленными лошадьми. Выгрузили экипажи и поехали к древним болгарским развалинам, находящимся в 9 верстах от берега. В деревне путешественникам навстречу вышло все болгарское население от мала до велика, а старики поднесли Гумбольдту хлеб-соль35.

Осмотр Болгарских развалин занял время до вечера36. Нужно было торопиться возвращаться в Казань, где попечитель собирался кормить высокого гостя обедом. Подзакусили и поехали обратно, но в Спасске задержала экспедицию сильная гроза. Пришлось заночевать. Второй задержкой на пути была переправа через Каму, затруднительная вследствие чрезмерно широкого разлива реки. Семь часов бились путники, пока наконец переправились и попали в г. Лаишев37.

Здесь потрапезовали и поехали дальше. 58 верст до Казани проехали с удивительной скоростью, благодаря отличным татарским лошадям и хорошей дороге. Проезжая мимо резиденции архиепископа — Иерусалимского монастыря, восхищались его положением. Весь путь до Казани сушею потребовал 17 часов. Приехали уже в 9 или 8 часов38 (по записке) вечера и опоздали на попечительский обед, который был уже отложен на завтра. Попечитель и ректор встретили Гумбольдта; затем поехали на вечер к попечителю, у которого Гумбольдт и пробыл с 9 до 11 часов вечера.

Граф Полье поехал вперед, стараясь поскорее добраться до своих пермских имений. В Перми назначена была новая встреча Полье с членами экспедиции. Да притом, если бы до Перми ехать всем вместе, то на некоторых станциях могло бы не хватить лошадей.

27 мая Гумбольдт с утра заехал к Симонову, вместе с которым отправился на Арское поле производить наблюдения над инклинацией и интенсивностью магнит ной стрелки. Сюда же явился и попечитель, с которого Гумбольдт, пользуясь случаем, взял слово построить в Казани магнитную обсерваторию, что через несколько лет и было исполнено. На Арском поле пробыли до половины третьего; отсюда Гумбольдт поехал с визитом к ректору, а в половине пятого состоялся обед у попечителя, к которому были приглашены все профессора университета. Обед продолжался до 7 часов. С обеда поехали смотреть на местное зрелище, на татарский праздник Сабан39, происходящий после посева. Празднество имело место за городом на лугу. Смотрели на борьбу силачей, бега и конные скачки. Татары угощали немцев сладостями, орехами, сушеными абрикосами, чаем и кумысом. В половине десятого часа вечера отправились в гости к К. Ф. Фуксу, у которого засиделись очень долго — до половины второго ночи. На следующее утро 28 мая (9 июня) экспедиция в половине восьмого уже покинула Поволжье, Казань и продолжила свой путь на Малмыж — в Пермь.

«Веселое местоположение Казани, живописный разлив Волги, высокие минареты посреди христианского города и крики мулл, сливавшиеся со звоном колоколов, быт татар и праздник, данный ими, — все сие приятно занимало путешественников»40.

V.

Значение путешествия А. Гумбольдта было доступно даже не всем тогдашним интеллигентам; для простого же народа оно прямо оставалось загадкой. Очень поучительным является сообщение про одного уральского казака, служившего в то время при канцелярии пермского губернатора: он любил рассказывать, как он провожал «сумасшедшего прусского принца Гумплота». «Что же он делал? — Так самое то есть пустое: травы наберет, песок смотрит; как-то в солончаках говорит мне через толмача: «Полезай в воду, достань, что на дне», ну, я достал — обыкновенно что на дне бывает, а он спрашивает: «что внизу очень холодна вода?» — Думаю: «Нет! брат, меня не проведешь», — сделал фрунт и ответил: «Того, мол, ваша светлость, служба требует: все равно, мы рады стараться!»

Сколько напускного было вообще в чествованиях Гумбольдта даже в больших русских городах, показывает остроумный рассказ одного современника.

«Гумбольдт, возвращаясь с Урала, — говорит он, — был встречен в Москве в торжественном заседании Общества естествоиспытателей при университете, членами которого были разные сенаторы, губернаторы, вообще люди, не занимавшиеся ни естественными, ни неестественными науками. Слава Гумбольдта, тайного советника Его величества прусского короля, Гумбольдта, которому наш государь император изволил дать Анну и приказал не брать с него денег за материал и диплом, дошла и до них. Они решились не ударить лицом в грязь перед человеком, который был на Шимбо-разо и жил в Сан-Суси».

Прием Гумбольдта в Москве и в университете было дело нешуточное. Генерал-губернатор, разные вое- и градоначальники, сенат — все явилось лента через плечо, в полном мундире, профессора воинственно при шпагах и с треугольными шляпами; Гумбольдт, ничего не подозревая, приехал в синем фраке с золотыми пуговицами и, разумеется, был сконфужен. От сеней до залы Общества естествоиспытателей — везде были приготовлены засады: тут ректор, там декан, тут начинающий профессор, там ветеран, оканчивающий свое поприще и именно потому говорящий очень медленно; каждый приветствовал его по-латыни, но-немецки, по-французски, и все это в этих страшных каменных трубах, называемых коридорами, в которых нельзя остановиться на минуту, чтобы не простудиться на месяц. Гумбольдт все слушал без шляпы и на все отвечал, я уверен, что все дикие, у которых он был, краснокожие и медного цвета, сделали ему меньше неприятностей, чем московский прием.

Когда он дошел до залы и уселся, тогда надобно было встать. Попечитель Писарев счел нужным в кратких, но сильных словах «отдать приказ» по-русски о заслугах его превосходительства и знаменитого путешественника; после чего Сергей Глинка, «офицер», голосом тысяча восьмисот двенадцатого года, густо-сиплым, прочел свое стихотворение, начинавшееся так: Humboldt — Promethee de nos jours!

А Гумбольдту хотелось потолковать о наблюдениях над магнитной стрелкой, сличить свои метеорологические заметки на Урале с московскими... Насилу Эренберг и Розе нашли случай кое-что сообщить о своих открытиях. Самого Гумбольдта Н. Мельгунов характеризует так41: «Его наклоненная голова, взгляд исподлобья и полунасмешливая улыбка, редко сходящая с его губ, еще более придают всему, что он ни говорит, легкий ироничный оттенок, который невольно поражает человека, не привыкшего к тону его беседы42. Для него знатность и почетное место при дворе есть средство для достижения его высоких целей, ступень, с которой он может доставить для пользы науки то, что недоступно людям, стоящим ниже. Его многочисленные связи, сношения со всеми посольствами, со всеми правительствами, со всеми знаменитостями, политическими и учеными, распространены по всем частям света и обнимают все отрасли естественных знаний. При таких необъятных средствах он может дать наблюдению и анализу самые обширные размеры, спускаться до самых мельчайших подробностей и вместе повторять опыты на всех точках земного шара43. Приветливость, одушевление, с каким Гумбольдт говорит о самых маловажных предметах, легкий иронический оттенок, который набрасывает он на все, о чем ни говорит, его обширная и глубокая ученость, лучезарность его имени, его ум, проницательный, свободный и ясный, его всеобъемлемость, мастерство его таланта во всем, о чем он ни принимается рассуждать, все это придает беседе его особенную прелесть и увлекательность... Речь его текла безостановочно, как у тех мраморных львов (по сравнению Пушкина), у которых вода течет двойной струей — из обоих оконечностей рта, справа и слева»44.

Гете восклицает: «Что это за человек А. Гумбольдт! Я так давно его знаю — и все-таки снова прихожу от него в изумление. О нем можно сказать, что в сведениях и живом знании он не имеет себе равного. И что за всеобъемлемость! такой мне также никогда не случилось встретить! Чего ни коснись — он везде дома — так и забросает вас своими умственными сокровищами!»

Дальнейшее путешествие А. Гумбольдта после того, как он оставил Поволжье, выехав из Казани по пермскому тракту, не входит в наши рамки. Маршрут его был приведен уже у нас выше, а потому мы можем обратиться прямо к концу. Заметим еще, что о путешествии Гумбольдта по Сибири есть любопытное письмо одного из адъютантов тобольского губернатора Вельяминова; адъютант сопровождал Гумбольдта в его переездах. Письмо, датированное 10 сентября 1829 г., появилось в свет только в 1865 г. в «Русском Архиве», стр. 1011-1028.

1 ноября 1829 г. в 3 часа пополудни усталые путники благополучно возвратились в Петербург. В 23 недели они проехали по России всего 14 500 верст, в том числе 690 верст водой (кроме того по Каспийскому морю около 100 верст); они были на 568 станциях и привели в движение 12 244 лошади; они имели 53 переправы через разные реки: в том числе 10 — через Волгу, 2 — через Каму, 8 — через Иртыш и 2 — через Обь45.

В Петербурге ученую экспедицию опять чествовали торжественно. В Академии наук было устроено чрезвычайное собрание под председательством С. С. Уварова. Заседание это почтили своим присутствием Великая княгиня Елена Павловна и принц Александр Виртембергский. Академики Гесс, Купфер и Остроградский читали записки, а сам Гумбольдт представил отчет о путешествии. Гумбольдту присудили золотую медаль, его же спутникам, Эренбергу и Розе, поднесли дипломы на звание членов-корреспондентов Петербургской Академии наук.

В «Горном Журнале» за 1830 г., часть 1, стр. 407-417, приведен любопытный обзор полемики, возгоревшейся по поводу этой речи А. Гумбольдта. Лондонская газета «Курьер» от 15 января 1830 г. находила, что речь эта носила на себе «в высшей степени печать льстивой вежливости и преувеличений». Далее шли грубые выходки против прежних трудов А. Гумбольдта, будто бы лишенных порядка и заключающих множество неверностей. Петербургскую Академию предупреждали не полагаться на высокопарные уверения путешественника о богатстве россыпей Иртыша и Оби, а также Кавказских гор. Указывая на статьи «Монитера» и Morgenblatta, англичане просили не думать даже, что добыча золота на Урале может быть доходной, ибо в сочинениях Гумбольдта находили его природное стремление к сокрытию всех препятствий, угрожающих какому-либо предприятию.

В защиту А. Гумбольдта выступила петербургская Handelszeitung, №11, подтверждая богатство Урала металлами (кроме серебра), и сам Гумбольдт, поместивший в Berlinische Nachrichten von Staats — und gelehrten Sachen, в № 51, статью о количестве золота, добываемого в России.

В истории русской литературы вторичное пребывание Гумбольдта в Петербурге ознаменовано известной «тяжбой» о букве Ъ. Как-то в обществе Гумбольдт высказался о бесполезности этого русского знака. Известный в то время литератор, Алексей Алексеевич Перовский, писавший под именем Антония Погорельского, автор «Монастырки», «Двойника» и «Черной Курицы» написал Гумбольдту чрезвычайно остроумное письмо якобы от имени обиженной буквы Ъ, на которое Гумбольдт отвечал тоже в шутливом тоне. Эта тяжба перепечатана вполне во II томе сочинений Погорельского, Смирдинского изд. 1853 г., стр. 317-345.

Экспедиция Гумбольдта окончательно завершилась возвращением в Берлин 28 декабря 1829 г. в 10 часов вечера после 7-месячного отсутствия. Всего проехала она в общей сложности около 2,5 тысяч немецких миль — 18 тысяч верст.

Одним из результатов путешествия можно считать учреждение в России большого числа магнитных обсерваторий.

Научные материалы, добытые в путешествии, были обработаны Розе в его цитированном труде, а также и самим Гумбольдтом в сочинении «Fragments de geologie et de climatologie asiatigues», 2 тома, Paris, 1831; через 12 лет вышло его же капитальное сочинение «Asie Centrale. Recherches sur les chaines des montagnes et la climatologie comparee», 3 тома, Paris, 1843 г. Письма его с дороги были изданы значительно позже, после его смерти в книге «Vom Ural und Altai Briefwechsel Zwischen A. v. Humboldt u. Graf Kankrin, aus den Jahren 1827-1832», Берлин, 1869.

В общем А. Гумбольдт сохранил доброе воспоминание о России. Один русский путешественник, Н. А. Мельгунов навестил его в 1839 году в Берлине и писал следующее46: «Он вспоминает с удовольствием, хотя и не без улыбки, ему свойственной, о радушном гостеприимстве... о вечерах, которые давали ему в честь, и на которых каждый вменял себе в обязанность говорить с ним впрямь и вкось о материалах важных; он вспоминал о некоторых знакомых ему лицах, спрашивал о Пушкине... и в особенности об историческом труде его...»

О добрых своих воспоминаниях, вынесенных из России, а в частности с Поволжья, из Казани, свидетельствует, даже несколько патетически, А. Гумбольдт в одном своем письме к казанскому попечителю M. H. Мусину-Пушкину от 14 марта 1840 г. Копию с этого письма нам удалось найти в Казанском университетском архиве. Вот одна выдержка из этого даже еще ненапечатанного письма: «Le sejourguejai eu le bonheur de faire dans Votre interessante Üniversite de Kazan, se place parmi les souvenirs les plus chers et les plus agreables de mes longs voyages. Votre extreme bien-veillance pour moi, le succes des instructions gue Vous avez aggrandi, 1 importance des hom-mes, gui se trouvent reunis donnent a ces souvenirs le charme toujours renaissant»47.

 I Очерк профессора Казанского и Варшавского университетов Евгения Александровича Боброва (1867-1933) был опубликован в художественно-литературном издании «Поволжье» в 1903 г. в Нижнем Новгороде.

 ПРИМЕЧАНИЯ:

  1. Род[ился] 14 сентября 1769 г., [умер] 6 мая 1859 г. Рассказ свой об этом пребывании великого ученого в наших краях мы почерпаем отчасти из печатных, отчасти же из рукописных, неизданных источников. Путешествие А. Гумбольдта было описано одним из его спутников, Розе, в книге: «Reise nach dem Ural, dem Altai und dem Kaspischen Meere auf Befehl Sr. Majestât des Kaisers von Russland im Jahre 1829 ausgefuhrt Â. von Humboldt, G. Ehrenberg und G. Rose». I B.-Brln,1837 (есть и русский перевод). Сокращенные выдержки из этого труда вошли в книгу «Memoiren A. von Humboldts». I B.-Lpz., 1861. Отдельные места из книги Розе, касающиеся Казани, были помещены в переводе в «Казанских губ[ернских] ведомостях» за 1847 г., № 15-17. Сверх того, мы пользовались старыми газетными и журнальными статьями, как современными событиями, так и позднейшими. Отметим особенно статью в «Горном журнале» за 1830 г., ч. I, и особенно II, где есть описание путешествия, а также статьи А. С-ого в «Вестнике Европы» за 1870 г. (сентябрь, октябрь, декабрь). Многие данные мы почерпнули из архива Казанского университета. Касательно посещения А. Гумбольдтом Казани мы обладаем неизданной рукописью, отрывки из которой приводятся нами в приложении. Среди разного хлама нам удалось приобрести у одного из казанских букинистов чью-то старую записную книжку, в которой один из современников приезда Гумбольдта в Казань, между прочим, описал (на французском языке) его пребывание в бывшей столице татарского царства. Неизвестный владелец книжки не был, по-видимому, природным русским, как заметно из некоторых русских слов, попадающихся в тексте: почерк их показывает непривычку к русской скорописи. Но вместе с тем писавший не был и французом, что ясно из стиля, очень неискусного, и из многочисленных ошибок против правописания (напр., la faite вместо fete, violon вм. violent и т. д.) Запись неизвестного служит важным дополнением к сообщениям Розе: с большою точностью отмечено времяпрепровождение Гумбольдта по дням и даже по часам. На основании этой записи, дополняя ею известия Розе, можно теперь довольно точно восстановить картину кратковременного пребывания Гумбольдта в Казани. Предварительно мы предпосылаем (по «Мемуарам» Гумбольдта) несколько слов о первых шагах его экспедиции, прежде чем она успела добраться до Поволжья, главным образом о пребывании Гумбольдта в Петербурге и Москве. Некоторые сведения мы заимствуем также из монографии И. Н. Божерянова «Граф Е. Ф. Канкрин» (1897), особенно из главы IV. Укажем еще на монографии о А. Гумбольдте Н. Klencke, О. Ule, W. Wittwer а и речи Бастиана и Дове.
  2.  Описание этого путешествия составило 17 томов in folio текста и 11 томов in 4° атласа. Печатание его стоило А. Гумбольдту 60 000 талеров и поглотило все его состояние.
  3. В «Мемуарах» (С.385) ошибочно Александр I.
  4. А. Гумбольдт заявил, что своих денег у него уже более нет, и что он существует на пенсию от прусского короля 5 000 талеров. Он отказывался от роскоши при путешествии, но просил чистоты и вежливого обращения, а также ходатайствовал о разрешении ему собирать материалы не для продажи, а для музеев Берлинского, Парижского и Лондонского.
  5. Божерянов.-С. 149-150.
  6. Мемуары.-Гл. 17.-С.385-387.
  7. Биографию Эренберга см. в указанных «Мемуарах» (С.386-389) и биографию Розе, там же (С.389-390).
  8. Там же.-С.39О.
  9. Там же.-С.396.
  10. Божерянов.-С. 151-152.
  11. С.-Петербургские ведомости.-1829.-№ 138. Речь переведена в прибавлении к № 145.
  12. Горный журнал.-Ч. П.-С.ЗЗ 1-332.
  13. Божерянов.-С. 150-151.
  14. Горный Журнал.-Ч. II.-C.232-233.
  15. Розе.-С398.
  16. Журнал С. И. Раича.-1829.-Ч. V.-№ 22. IV. Смесь.-С.34-41.
  17. Там же.-С35.
  18. Хозе Гаспар Томас Кодрагец Francia (1757-1840) был диктатором в Парагвае; он не допускал туда иностранцев; спутник Гумбольдта Бонплан, пробрался в Парагвай с большими затруднениями.
  19. Там же.-С.Зб.
  20. Самая речь.-С.37.
  21. Автор отчета (С.38-39) упрекает устроителей обеда, что они хотели сделать это «с излишним блеском». Лучше бы пригласить в это собрание только тех людей, которых видеть интересно было бы Гумбольдту, как ученому и филантропу; надлежало бы показать ему все национальное. Верно для него было бы приятнее видеть даже и обыкновенный русский стол и т.д.
  22. Автор статьи еще раз высказывает сожаление: «русскому сердцу больно, что русскую землю до сих пор все еще исследуют, по большей части, иностранцы; но если уж должно уступить кому-нибудь из них эту лестную честь, то всего легче Гумбольдту» (стр. 41).
  23. Мемуары.-С353.
  24. Там же.-С.86-87.
  25. Там же.-С.399-400.
  26. Далее рассказ продолжается на основании рукописи неизвестного и изложения Розе (С.90-108).
  27. Н. Я. Агафонов. Историческая записка наименования казанских улиц.-№ 79.-С.33-34.
  28. Каз[анские] губ[ернские] ведомости].-1847.-№15.-С.197.
  29. Кн. Николай Туркистанов. «Губернаторские списки», стр. 21 и А. Пупарев. «Казанские губернаторы», «Казанские губернские ведомости» за 1856 г., № 48, понедельник 26 ноября, часть неофициальная, стр. 387. Действительный статский советник Жеванов был гражданским губернатором с 7 января 1829 г., вступил в должность 2 марта, но уже 3 октября 1830 г. сдал ее по болезни вице-губернатору Филиппову, а 21 октября умер.
  30. Архив, дела попеч[ителя], № 164.
  31. Po3e.-C.91. Ботанический сад был разведен стараниями К. Ф. Фукса в 1806 г., а в 1829 г. именно стали насаждать другой на нынешнем месте на берегу озера Кабан.
  32. Там же.-С92.
  33. К. Ф. Фуксу посвящена обстоятельная монография в «Казанском литературном сборнике» за 1878 г.
  34. В Казани тогда было адмиралтейство и гардкоутная команда.
  35. Некоторые, по-видимому, недостоверные сведения о поездке А. Гумбольдта в Болгары находятся в статье Павла Юрткульского (спасского помещика Павла Ивановича Осипова) «Поездка в Болгары в 1849 году» (из записок путешествовавшего по России), «Библиотека для чтения» за 1850 г., том С 1, отд. 1, «Русская словесность», май, № 5, стр. 20-21. Юртульский осматривал Болгары в сопровождении одного старика, Егора Федосеевича, который служил в Спасском уезде бесчисленное число лет при земской полиции и командировался прежде в Болгары с некоторыми учеными, приезжавшими осматривать развалины; в 1849 г. он был уже в отставке (стр. 18). Рассказ старика такой: «В 1829 г. был здесь иностранный путешественник, г. Гумбольдт... Я его и возил сюда. Из Казани до Спасска он изволил прибыть на пароходе, потому что это было время разлива, а из Спасска ехал в Болгары в коляске господина майора Жукова, который был тогда исправником. Сам то г. майор не мог сопровождать его из-за болезни, вот он и командировал меня, как члена земской полиции, для распоряжений. Надобно вам сказать, что Болгары стоят на крутой горе, которая прежде составляла берег Волги... Вот, как мы доехали до горы, г. Гумбольдт вышел из коляски... Коляске г. Гумбольдт велел ехать вперед, а сам остался с бывшим с ним профессором Казанского университета Эрдманом внизу рассматривать земляные слои, из которых состоял берег». Нелепостью в этом рассказе является пароход, на котором будто бы прибыл Гумбольдт, приехавший, на самом деле, на гребном судне, на баркасе. Упомянем кстати, что и предание, сообщенное мне С. И. Порфирьевым, будто бы Гумбольдт был еще в окрестностях Казани на Щербаковском озере, совершенно не подтверждается фактами. Некоторое указание на это г. Порфирьев думал видеть в том, что названное озеро в этом же 1829 г. исследовано было К. Ф. Фуксом, о чем рассказано в статье: «Журнала Министерства внутренних дел» за 1829 г., часть I, книжка II, отд. III. О явлениях в природе, 1. Щербаковское озеро близ города Казани, исследованное г. профессором Фуксом, стр. 456-461. Но такое предположение ошибочно, потому что как видно из статьи, стр. 458, Фукс производил на озере свое исследование, измерил температуру, 1 июля 1829 г., т.е. через месяц после отъезда Гумбольдта.
  36. Описание болгарских древностей и их истории занимают у Розе стр. 97-105. Статья Фукса напечатана еще в «Горном журнале» за 1829 г., ч. IV, стр. 270-275.
  37. Там же.-С.105.
  38. Там же.-С.106.
  39. Это празднество и доныне имеет место на лугах за слободой «Плетени».
  40. Горный журнал.-С.255.
  41. «Барон Александр Гумбольдт» — из путевых записок, «Отечественные Записки» (1839.-Т. VI.-отд. П.-С.82-96).
  42. Там же.-С86.
  43. Там же.-С.9О.
  44. Там же.-С.94-95.
  45. Горный журнал.-С.263.
  46. Там же.-С96.
  47. Величайшее удовольствие, которое доставило мне мое временное пребывание в вашем Казанском университете, составляет дорогим и приятнейшим воспоминанием из моих продолжительных путешествий. Ваша чрезмерная благосклонность ко мне, успехи просвещения, которым вы способствовали, выдающиеся лица, которые собрались здесь, — все это придает этим воспоминаниямвечно возобновляющуюся прелесть.

Профессор Евгений Бобров