2002 3/4

Ансамбли времен Великой Отечественной войны

Во время Великой Отечественной войны во всех крупных подразделениях Советской Армии были музыкальные коллективы (ансамбли песни и пляски). Они внесли посильный вклад в ее победоносный исход. Исполняемые музыкальные произведения воспитывали в бойцах патриотизм, ненависть к врагу, уверенность в победе над фашизмом, давали возможность вспомнить свои родные места, любимых, близких людей, просто отдохнуть от ежедневных тягот военной жизни. Во фронтовых подразделениях времен Великой Отечественной войны ансамбли являлись штатными единицами Советской Армии. В армии и других крупных армейских подразделениях они возникали и функционировали, главным образом, по инициативе командующих этими подразделениями, понимающих значение песенного и хореографического искусства в тяжелых условиях фронтовой жизни.
В июне 1942 года после госпиталя меня направили в ансамбль 20-й армии, которым командовал генерал-лейтенант Н. Э. Берзарин, впоследствии первый комендант Берлина. Николай Эрастович Берзарин, молодой красивый мужчина (в 1942 г. ему было немногим более 30 лет), был страстным меломаном. Любимым его композитором был П. И. Чайковский. Берзарин хорошо знал и любил камерные произведения Чайковского, восхищался его четвертой симфонией, где, как он говорил, удивительно звучит русская народная песня «Во поле березонька стояла».
По инициативе Берзарина в декабре 1942 года я был командирован в Москву с заданием привезти бригаду артистов Большого театра для обслуживания армейских подразделений, а для армейского ансамбля — хорошего специалиста для подготовки программы, которая отражала бы положение на фронтах Великой Отечественной войны в это время, вселяла бы в слушателей уверенность в нашей скорой победе над фашизмом. Стратегическая обстановка (конец 1942 г.) была благоприятной. Немцы были отогнаны от Москвы более чем на 100 км. В ноябре 1942 года завершилось окружение немецких войск под Сталинградом. Миф о непобедимости немецкой армии был развеян. Все это поднимало моральный дух наших бойцов и командиров, хотя все понимали, что до окончательной победы еще далеко. Программа ансамбля должна была отражать все эти события, вселять уверенность в то, что «враг будет разбит и победа будет за нами».
В декабре 1942 года я приехал в Москву. В столице уже устанавливалась мирная жизнь — работали театры, кино. Светомаскировка еще была, так как возможность бомбардировок немецкой авиации не исключалась. В Политуправлении Советской Армии мне рекомендовали для подготовки программы обратиться к композитору Акуленко. Узнав его домашний адрес, направился на переговоры. Меня встретил весьма симпатичный мужчина средних лет, невысокого роста, с больной от рождения рукой и слабым зрением на оба глаза. Акуленко был популярен среди армейских музыкантов и делал программы для ансамблей, пользующиеся неизменным успехом у слушателей. Получив его согласие на работу с нашим ансамблем и договорившись о сроках его отъезда из Москвы, я пошел выполнять второе поручение Берзарина — формировать бригаду артистов Большого театра.
В администрацию Большого театра из Политуправления сообщили о моем приезде и просили помочь. Я должен был придти в театральное общежитие и лично договориться с артистами. В семь часов вечера я был в общежитии, которое располагалось в том же здании, что и театр, в одном из его боковых построек. Прихожу по указанному адресу и слышу в одной из комнат полутемного коридора легкий шум, смех. Там собрались артисты театра, возвратившиеся с какой-то далеко не концертной работы (в то время это было обычным явлением). Мой приход был встречен весьма доброжелательно, а когда они узнали, что я профессиональный музыкант и играл у известного Пазовского (Арий Моисеевич Пазовский - дирижер, пользовавшийся большой популярностью среди оперных певцов 30-х гг. Он приезжал в Казань в 1938 г., когда здесь был образован симфонический оркестр Татарской филармонии. С Пазовским мы играли многие произведения П. И. Чайковского, М. И. Глинки и других композиторов). Я был принят как коллега, среди присутствующих была тогда молодая, выдающаяся певица меццо-сопрано Мария Максакова, известный баритон Петр Киричек и другие. Меня завалили вопросами об армейской жизни, положении на фронте, настроении солдат и командиров, подробностями боев под Москвой, радовались успехам Советской Армии.
Вечер прошел незаметно. Меня оставили ночевать. На другой день бригада была сформирована. В нее вошли восемь человек — баритон Петр Киричек, молодая и красивая артистка сопрано, которую звали Валечка, чтец и поэт Преображенский, два баяниста и три танцора. Через три дня по завершению всех организационных дел мы выехали в подразделение 20-й армии.
Наша поездка должна была продолжаться две недели. В распоряжение нашей бригады был выделен небольшой грузовой фургон, где мы удобно разместились и отправились в полки дивизии, госпитали и другие подразделения 20-й армии. Концерты проходили с огромным успехом. Слушатели восторженно воспринимали исполнение оперных арий Петром Киричеком, пение молодой певицы, виртуозное исполнение музыкальных произведений на баяне, шутки и юморески Преображенского, зажигательные танцы артистов балета.
Я чувствовал себя в этой поездке великолепно, ко мне относились не как к сопровождающему, а как к своему коллеге, особенно когда в одном из подразделений, где мы давали концерт, обнаружилась скрипка, и я исполнил на концерте вальс Крейслера и чардаш Монти. Для меня дни, проведенные с этой бригадой крупных профессионалов артистов Большого театра, напомнили сравнительно недавние гастроли с Татарским Академическим театром в Уфе и районах ТАССР, где мне также приходилось принимать участие в концертах вместе с выдающимися артистами нашего театра: Абжалиловым, Ибрагимовым, Насретдиновым и другими.
Запомнился заключительный концерт, который мы давали в штабе 20-й армии, на котором присутствовал Н. Э. Берзарин. После концерта Берзарин пригласил нас на ужин, где в тесной и дружеской обстановке при обильном угощении мы провели более трех часов. Командующий был оживлен, рассказывал интересные истории, интересовался жизнью известных артистов Козловского, Лемешева и других, которых слышал в опере «Евгений Онегин». На другой день мы расстались.
Артисты, выполнив свой долг, вернулись в Москву, а я — в армейский ансамбль, куда должен был прибыть композитор Акуленко. Ансамбль 20-й армии, располагался в небольшой деревушке между Волоколамском и станцией Шаховская, где после ухода немцев сохранилось несколько домов. Это был уже тыл (передовая находилась в шести-семи километрах). Там была спокойная и мирная обстановка. Не было ежедневных обстрелов и пулеметных очередей, частых перебазирований в ночных условиях, когда небо непрерывно освещалось ракетами, уханьем орудий, трескотней пулеметов.
Ансамбль был небольшой, всего чуть больше 30 человек. Это — хоровая группа, танцоры и десять музыкантов. В составе оркестра было две скрипки, две трубы, тромбон, два кларнета, два баяна, туба и ударные. Музыканты — почти все профессионалы, игравшие до войны в различных оркестрах, выступавшие в хоровых коллективах домов культуры, учившиеся в специальных музыкальных училищах. Мой коллега скрипач, например, был студентом Одесской консерватории.
Приняли меня очень хорошо. В коллективе была спокойная и творческая обстановка, не было никаких построений, каждый занимался своим делом, разучивал партии, в назначенное время присутствовал на репетиции. В порядке очередности выполнял необходимые в коллективе обязанности. Почти каждый день выезжали на концерты. В подразделении 20-й армии капитан Довженко назначил меня своим заместителем. В мои обязанности входило возглавлять ансамбль во время небольших концертов и дирижирование. Впрочем, «возглавлять дирижирование» — это громко сказано. Нужно было показывать небольшим подъемом смычка начало и конец произведений, люфт паузы, фермато и т. п. Это было совершенно необходимо, поскольку программа перемежалась игрой оркестра, выступлением хора, чтеца и т. д.
Мы давали концерты не только в тыловых подразделениях армии, куда отводились на некоторое время действующие подразделения, но и по существу на линии соприкосновения войск. Вспоминаю, как однажды мы приехали с концертом в одну из дивизий, находящейся на самой передовой, во всяком случае, нас попросили петь и играть как можно тише, чтобы не услышали немцы. Концерт прошел очень хорошо. Бойцы и командиры были довольны, угостили нас хорошим ужином, были даже «армейские граммы», появились новые приятели. Нас стали уговаривать переночевать, но у меня был приказ начальника ансамбля: немедленно после концерта возвратиться на базу. На этом я и настаивал, чем вызвал к себе негативное отношение своих коллег, не желавших прерывать трапезу и общение. Но приказ есть приказ, мы погрузились в машину и точно в срок прибыли на базу. Это было спасение ансамбля. На подразделение, где мы давали концерт и намеревались остаться ночевать, ночью напали немцы. Правда, их атака была отбита, но очень дорогой ценой. Многих музыкантов, певцов, танцоров мы могли бы не досчитаться.
Или еще один пример. Однажды после концерта мы разместились на ночлег в большой палатке дивизионного госпиталя. Стали спокойно засыпать, но вдруг начался артиллерийский обстрел. Большое значение этому мы не придали, думали быстро прекратится. Но грохот бомбежки усиливался, снаряды рвались все ближе и ближе. Один снаряд разорвался буквально в нескольких метрах от нашей палатки. К счастью, дело было зимой, и снаряд упал в мерзлый кювет. Осколки вошли под большим углом, буквально изрешетив весь верх нашего брезентового жилища. Но из нас никто не пострадал, так как мы лежали на низких лежаках. Тем не менее спать в этой палатке было невозможно, пришлось перебазироваться в другое место. Не могу забыть возвращение с концерта на свою базу. Наш путь лежал через Погорелое городище. Только мы ступили на станцию, и началась бомбежка. Что тут было! Горели вагоны, взрывались цистерны, горели и рушились станционные здания. Все трещало, свистело, оглушало. Мы лежали, вдавив лицо в землю, с ужасом слушая раздирающий душу свист и вой бомб. А немецкие самолеты заходили круг за кругом. Это был неимоверный страх, беспомощность. Казалось, что все кончено. К счастью, и здесь мы не понесли потерь. Измученные и грязные, мы благополучно вернулись на свою базу.
Программа, подготовленная композитором Акуленко, имела огромный успех. Акуленко был большой музыкант. К сожалению, редко бывает, когда у человека есть все и сразу: большой талант, хорошее здоровье, внешняя привлекательность. У Акуленко был только талант. Это был больной, ущербный в физическом отношении человек, но как приятно было с ним работать. В ансамбле не было человека, который бы его не любил, и все беспрекословно выполняли его требования. Все работали очень много, и программа была сделана, отрепетирована. Она начиналась с «Богатырской симфонии» А. Л. Бородина, прославляющей нашу Родину, ее великий народ, которая утверждала неизбежную победу над врагом. Затем звучала лирическая музыка, воспоминания мирной жизни, читались стихи Симонова, исполнялись солдатские песни прошлых лет, фронтовые шуточные частушки. Завершалась программа заключительным гимном из оперы Глинки «Жизнь за царя» — «Славься».
Исполнение программы вызывало бурный восторг слушателей. На одном из концертов присутствовал Берзарин, который бурно аплодировал, а после концерта поблагодарил за хорошую подготовку программы, подал мне руку, вспомнив мою причастность к бригаде московских артистов, концерты которых также проходили очень успешно. Кроме исполнения программы были отдельные выступления - это декламации, сольные номера танцоров-инструменталистов. Участник ансамбля, Шарапов, исполнял с большим успехом, под собственный акомпонимент на баяне русские народные песни «Вот мчится тройка удалая» и другие. А я на скрипке играл танцы Брамса, юмореску Дворжака, мелодию Чайковского и другие небольшие камерные произведения.
Концерты часто проходили на лесной поляне, сценой были грузовики с опущенными бортами. Бойцы плотным кольцом или полукругом размещались у эстрады и всегда очень тепло принимали выступающих. Помню, как после одного концерта ко мне подходит полковник, благодарит за игру и вручает скрипку. «Вот, — говорит, — тебе подарок, мне она не нужна, а тебе пригодиться, мало ли что на войне может случиться, скрипка у тебя должна быть в запасе». Так у меня на фронте появилась скрипка, обе скрипки сохранились до конца войны. После войны на подаренной скрипке я играл в Казанском оперном театре, а затем я передал ее в музей истории Казанского университета, где она экспонируется до настоящего времени.
В начале 1944 года наш ансамбль был передан в ведение вновь образованного 3-го Балтийского фронта, которым командовал генерал-полковник Масленников. Фронтовой ансамбль — это уже штатное подразделение Советской Армии. Наш ансамбль был увеличен до 80 человек за счет музыкантов, певцов, танцоров из запасных полков и других соседних подразделений. Со скрипкой пришлось временно расстаться, хотя она всегда была со мной, и я на ней регулярно занимался, а иногда играл в концертных программах, когда ансамбль выезжал на концерт небольшими группами. Оркестр же фронтового ансамбля состоял только из домровых инструментов, духовых, ударных, деревянных и баянов. На концерты выезжали в различные подразделения.
Особенно запомнился концерт, который мы давали в штабе 3-го Балтийского фронта. Огромное деревянное сооружение летнего типа вместимостью 400-500 человек, предназначенное для проведения массовых штабных мероприятий, было полностью заполнено офицерским составом. На первых рядах сидели генералы, полковники, подполковники, затем майоры, капитаны. Последние ряды были заняты лейтенантами. Все сидели спокойно в ожидании командующего и его свиты, я с интересом наблюдал эту картину из бокового сооружения, напоминавшего ложи. Вдруг раздалась команда «смирно», весь зал мгновенно встал. В конце зала открылась дверь, и в нее вошел генерал-полковник Масленников и несколько окружавших его старших офицеров. Масленников прошел через зал, остановился у первого ряда, неспешно поговорил с одним генералом, весь зал продолжал стоять. Наконец командующий решил сесть, после чего как по команде, сели все присутствующие. Дали сигнал начинать концерт. Он прошел с большим успехом. Масленников аплодировал очень долго после каждого номера, что давало повод к бурным аплодисментам всего зала. После концерта Масленников сказал несколько слов участникам ансамбля, спросил о наших нуждах, пожелал успехов, похвалил исполнение русских и украинских народных песен «Сусетка», «Ревет да стонет Днепр широкий», «Степь да степь кругом» и другие. Все это вдохновило, а главное усилило внимание наших хозяйственных начальников к бытовым условиям — транспорту, питанию и т. д.
Осенью 1944 года наши войска взяли Ригу, и ансамбль получил приказ перебазироваться в этот крупный прибалтийский город. Участники ансамбля вместе со всеми инструментами и реквизитами были погружены в автомашину и направлены на место своего нового пребывания. У меня судьба сложилась иначе.
Не знаю, по какой причине, но меня вызвал начальник фронтового Дома офицеров и поручил перегнать лошадь командующего в Ригу, сопровождать меня должен был ординарец. В общем-то, моя любовь к лошадям и умение ездить верхом были известны, лошадей я любил с детства. Помню, в гостях у дедушки в деревне Макаровка под Казанью я часто с деревенскими ребятами бывал в «ночном». Выпас подростками ночью лошадей — русская традиция населения средней полосы России. После рабочего дня, когда уже начинало темнеть, а летом сумерки начинались в десятом часу вечера, ватага сверстников 10-12 лет садилась верхом на своих лошадей и отводила их в специальное отведенное для выпаса место. Здесь животным спутывали передние ноги и выпускали на луг. Ребята же устраивали веселые игры, разводили костер, присматривая за пасущимися лошадьми. К 4-5 часам утра вся компания верхом возвращалась в деревню, начинался трудовой день. При возвращении ребята перегоняли друг друга, соревнуясь в искусстве верховой езды. Помню, я не отставал от своих деревенских сверстников. Во время учебы в университете, поддавшись агитации, прошел несколько занятий клуба «Ворошиловский всадник» (была такая организация наряду с организацией «Ворошиловский стрелок»). Видимо, и во время пребывания в ансамбле было замечено мое умение ездить верхом на лошади. Во всяком случае, я с радостью воспринял это задание. Мне вручили прекрасную черной масти лошадь.
Итак, я с ординарцем — покладистым парнем, умеющим быстро оседлать лошадь, вовремя дать ей питье, еду выехали из города Остров в Ригу. Путь был неблизкий, более 200 км. Ехать нужно было по проселочной дороге, через хутора, перелески по только что освобожденной от немцев территории. Сказать, что население Латвии встречало воинов Советской Армии с восторгом, нельзя. Встречи были очень настороженными и недружелюбными. Не случайно перед поездкой в Ригу членов ансамбля предостерегли от разговоров латышами о колхозах, преимуществах колхозного строя и т. д. В Латвии хорошо знали о высылке так называемых кулаков в Сибирь, разорении русских деревень в довоенные годы. Поэтому многие латыши, латышские хуторяне считали, что с установлением советской власти их ждет та же участь.
Недружелюбное отношение к нам в течение этой поездки я ощутил весьма полно. Большинство встречающихся, на наши вопросы отвечало или кратко или совсем не отвечало, ссылаясь на незнание русского и немецкого языков. Не забуду недружелюбные взгляды мужчин, провожавших нас при встрече на дорогах. Тогда мне все это было непонятно. Я был охвачен пафосом победителя, который принес народам Европы освобождение от «коричневой чумы». Многие в Прибалтике думали иначе, они знали о коллективизации сельского хозяйства, нанесшего России большой ущерб, знали о масштабных репрессиях 30-х годов, ГУЛАГе, недавних депортациях целых народов и других событиях советской действительности. Следствием было негативное отношение к нашему строю, советским людям. Не случайно в Прибалтике возникли отряды «лесных братьев» — вооруженных националистов, резко выступивших против советских людей и нанесших много вреда подразделениям Советской Армии, расположенным в Прибалтике, но тогда мне это было непонятно. Я был убежден в правоте нашего строя, верил в гениальность Сталина, в строительство коммунизма, думал, что все вокруг должны радоваться и ликовать. Плохое отношение к нам я считал происками врагов советской власти, приспешников фашизма, врагов народа.
Конечно, поездка по безлюдной местности, по перелескам, мимо враждебно настроенных людей была неприятна и опасна. За день путешествия с нами ничего не случилось. Но наступал вечер, нужно было устраиваться на ночлег. Мы решили переночевать на первом попавшемся хуторе. Через некоторое время намеченное пристанище показалось на обширной поляне. Это был большой хутор с крупными надворными постройками, хозяйственными сооружениями, убранным полем, окруженным темным лесом. Война не коснулась этих мест. Хозяйка хутора, женщина средних лет встретила нас не очень радушно, но, тем не менее, пригласила в дом и показала сарай, где можно было поставить лошадей. Жилой дом поразил своими размерами и прекрасным убранством. В доме было несколько комнат, но мне пришлось быть только в двух — в гостиной и небольшой спальне. В гостиной стоял небольшой стол, диван, пианино, буфет, на стене висели две картины. Над пианино висел небольшой портрет композитора Бетховена.
Мы отдали хозяйке продукты, положенные нам по аттестату, и попросили приготовить нам чай. Через некоторое время хозяйка застелила стол белоснежной скатертью, были поставлены приборы, и появилось большое количество разнообразных кушаний. Наши консервы были также выставлены, но к ним никто не притронулся. Нам были предложены овощи, домашняя ветчина, сметана, сыр, масло. Такого изобилия я уже давно не видел. К столу вышла молодая девушка, Эльза — дочь хозяйки, и очень хмурый, пожилой мужчина (отчим девушки). Он все время молчал и вызывал естественное напряжение. Сначала беседа шла очень вяло, говорили о прошлой жизни, родных, близких, я обратил внимание на портрет Бетховена. Оказалось что это любимый композитор хозяйки дома, разговор заметно оживился, стали говорить о музыке, любимых музыкантах, известных исполнителях, выяснилось, что дочь хозяйки хорошо играет на рояле. По моей просьбе она исполнила первую часть Лунной сонаты Бетховена, вальсы Шопена. Хозяйка дома поинтересовалась, откуда я хорошо знаю музыку, пришлось сказать, что я музыкант и до войны играл в оперном театре. После этого был перейден последний рубеж, за которым осталась напряженная обстановка.
Девушка ушла в другую комнату и возвратилась со скрипкой, это была сущая радость, я быстро настроил инструмент, сыграл мелодию Чайковского, которую хорошо знал, мелодию Глюка, музыкальный момент Шуберта. Девушка аккомпанировала мне на рояле. Я никогда не забуду этот вечер. Лед полностью растаял. Музыка сделала свое великое дело, мы стали настоящими людьми, уважающими друг друга, желающими сделать друг другу доброе и хорошее. Нам предложили спать в прекрасно убранной комнате, мой сопровождающий после выпитого вина и тяжелого дня путешествия, усталый, наконец, уснул. Я стоял у открытого окна, наслаждаясь тишиной и ароматом теплого осеннего вечера, хотя меня сильно беспокоили различные шумы, шорохи, движения, слабо различимая речь, чувствовалось присутствие в доме людей. «Вы еще не спите?» — услышал я слабый голос Эльзы, дочери хозяйки дома. Я сказал, что не могу сразу уснуть после такого чудесного вечера. Она поблагодарила меня за игру и пожелала скорейшего возвращения к своим близким. Я поцеловал ее руку. Она не отняла руки, а наоборот быстро приблизилась ко мне и начала говорить, путая латышские и русские слова, из которых я понял только — «опасность». Она лучше меня понимала всю глубину опасности, нависшую над нами: группа «лесных братьев» ночевала в этом доме. Жизнь нам спасла музыка, звучавшая весь вечер.

 

Евгений Бусыгин,
доктор исторических наук